Интернет-журнал Республика Карелия

Обычный вызов

Голосовать -31 | +39 +
Виталий Чапкович. Фото из архива автора

Виталий Чапкович. Фото из архива автора

 

Строгая красота  великого города открывалась врачу «скорой» своей изнанкой ‑ дворами-колодцами и беспорядочными крутыми лестницами чёрных ходов, в темноте которых приходилось ночью отыскивать нужную дверь. Сергей Дмитриевич, недавно принятый на работу, был направлен как новичок на главную подстанцию, «костоломку», как называли её между собой врачи.

Нащупав в кармане халата плоскую коробку с препаратами списка «А» — наркотики и яды, доктор нажал наугад одну из кнопок многочисленных звонков, облепивших косяк обшарпанной двери. Худощавая немолодая женщина впустила его в квартиру. Провела  длинным полутёмным коридором коммуналки, пропитанным запахом бедности, к высокой узкой двери, за которой была небольшая комната. На неопрятной кровати сидел пациент, опираясь руками о край её, и часто, с клокотаньем, хватал раскрытым ртом спёртый воздух с отвратительно-сладковатым запахом гнойной мокроты. Тонкая шея его, казалось, уходила в провалы за ключицами.

«…Больной в вынужденной позе… неосознанно включает на вдохе мышцы плечевого пояса… синюшность крыльев носа… землистые глазницы…» — Дмитрий Сергеевич мыл руки на кухне и, сосредоточившись, привычно оценивал состояние пациента. Складывался букет предварительного диагноза, в котором бронхоэктазы, эмфизема и астматический статус — ещё не все «цветочки».  «А ведь человек нестарый…» — отметил Дмитрий Сергеевич про себя.

— Приступ мы купируем, но больной нуждается в плановом стационарном и санаторном лечении, — сказал доктор, отвечая на вопросительный взгляд женщины, подавшей полотенце.

— Да лежал он сколько уж  раз… Подержат неделю — выпишут, а то мест нету. На очередь записан на путёвку, я уж и сама к врачам ходила, плакала.

На худой руке мужчины под тонкой кожей подчёркнут сосудистый рисунок. Татуировка — полукруг солнца с лучами и надписью «Север». Пальцы с увеличенными суставами и выпуклыми ногтями дрожали...

Дмитрий Сергеевич не мог привыкнуть к страданиям людей и воспринимать их с профессиональным спокойствием. Вот и сейчас, ожидая реакции пациента на введенное в локтевую вену лекарство, он понимал, что это лишь временная мера.

Вскоре дыхание больного нормализовалось, он смог лечь и отвечать на вопросы, которые задавал доктор, заполняя бланк вызова.

— Тойво Карху, 1924 года рождения, родился в день смерти Ленина. Я ингерманландец. Жили мы под Волосово. Отца перед войной выслали в Сибирь, мать устроилась дворничихой в городе.  Я в ПТУ учился.  Немцы пришли — прибился к партизанам. Болота, лес…

Мужчина приподнялся и взял аэрозольный цилиндрик с астмопентом. «Привычка в руках держать, когда говорю», — пояснил он. А говорил он короткими фразами-вехами, отмечавшими жизнь; слово «болота» было произнесено с ударением на последний слог.

«…Полгода не спал под крышей, — продолжал Тойво. — Парень я был здоровый, не зря же моя фамилия переводится с финского как медведь. Первое ранение в ногу зажило как на собаке — подорожник прикладывал. Подхватил плеврит, когда переправляли ребята в тыл на попутке. Сразу в больницу: жидкость из плевры выкачивали. Призывной возраст подошёл — в армию. Там окреп, отъелся. Тоже за спины не прятался. Да замполит смотрел косо, как следил за мной — фамилия-то у меня… А посылали  - головное ограждение, минный коридор. Потом взяли в разведку, ходил старшим группы. В лесу я — как рыба в воде».

Не прерывая рассказчика, Дмитрий Сергеевич приподнял голову от бумаг. Часто его пациенты хотят, чтобы их просто выслушали. И рассказывают доктору о детях, которые не звонят, о прибавке к пенсии или о полученной поздравительной открытке. Как мало подчас нужно человеку!

А больной вдохнул аэрозольную смесь, откашлялся и перешёл, видимо, к главному.

— В партию я хотел вступить. Правду думал доказывать, про отца тоже… Какой он «опасный» — плотник деревенский. Да и то сказать – вера была. Вера. Только не принимали меня — то ли из-за анкеты, то ли из-за фамилии замполит заявление не брал. И рекомендацию получил от комбата, самостоятельный был мужик, жаль, погиб потом. Так всю войну почти как с клеймом каким себя чувствовал. А когда дело на победу пошло, готовилась Висло-Одерская операция, где-то в августе 44-го бросили нас на варшавское направление, полякам на выручку.

Городок Остроленка впереди, никогда его не забуду. Надо было немецкие склады боеприпасов демаскировать, зажечь сигнальные костры для наших ночных бомбардировщиков. А это или немецкая пуля  (местность у них пристреляна), или наш осколок… Комбат спрашивает: «Ну, ребята, кто добровольно?» Вышли мы из строя, человек десять. Документы сдавать надо, а я вместе с ними заявление оставил – не вернусь, мол, считайте меня коммунистом. Взяли по две канистры с бензином и пошли за линию фронта. Хорошо лётчики к нашим костеркам приложились! Рвануло, аж земля тряслась. Вернулись мы только вдвоём. Я еле дополз, товарищ помог. Только, наверное, с крупповской сталью в лёгких или с нашими уральскими сувенирами. Представили меня к третьей «Славе».

Комиссован был по ранению уже из Германии. Ну куда? Мать умерла с голоду в блокаду, отца не слышно. Пришёл я в этот дом про мать расспросить кого-нибудь, а тут новая дворничиха молодая  живёт в материной  комнате. Выпили, помянули… «Оставайся, — говорит, — я тоже одна».  Поженились мы по-тихому, живём со своей Зиной мирно.

— Ладно, доктору-то это зачем? — сказала жена.

— Это никому ни за чем, правильно ты говоришь…

— Рассказывайте, у меня есть время — смена закончилась, машину я отпустил, — поторопился успокоить супругов Дмитрий Сергеевич. Он, как учили старые профессора, видел в больном человека, а не болезнь. Видно было, что фронтовик говорит правду.

— Устроился я в типографию, там и работал, пока группу не дали. А с лёгкими хуже и хуже, на рентгене они — как булка с изюмом. К врачам ходить надоело — бесполезно. Путёвку в санаторий дают редко, и то сначала наборщикам: у них свинец в руках каждый день. А я наладчик, вредность не положена, хотя свинцовая пыль та же самая. Забрали меня раз в больницу прямо с работы. Больница старая, ещё земской постройки. Положили в коридоре — жди, говорят, пока место в палате освободится. Питание – только завтра, в суточную сводку больных на сегодня я не попал. Капельницу поставили, лежу. И правда — палаты забиты,  по восемь-десять коек в каждой, персонала вечером не видно — сестринский пост один. Нянечек нет. Пришли в ночь студенты — санитарами подрабатывали. Подать что, утку, постель поправить — не дозовёшься, надо в карман сунуть. Хорошо, я ходячий. Стоят они, хохочут и курят рядом на лестнице, а я дым не выношу, даже в армии не курил. Стены грязные, сквозняки, свет тусклый, запах… Тоска! Утром повеселее, по коридору врачи бегают. Вёдра, тряпки, бачки таскают, а то и каталочка, простынкой накрытая, проедет. Никто ко мне не подходит, зло меня взяло. Дозвонился до супруги — забери, говорю, меня отсюда. Приехала Зина, провёл её врач в кабинет — вышли скоро, ко мне подходят.

«Ну дак как, — врач говорит, а сам на меня смотрит, как сквозь стекло, — забираете? Тогда распишитесь в истории болезни». Смотрю — сейчас моя Зинка опять расплачется.  «Поехали, — говорю, — домой!». Дома она уж выплакалась: «Препараты,  врач сказал, дорогие, деньги надо. А что я дам?»

Рассказчик устал. Он лежал неподвижно, закрыв глаза и закинув руку за голову. Намереваясь уйти, Дмитрий Сергеевич поднялся.

— Подождите, доктор. Историю-то саму я не рассказал, — остановил его пациент. — Мне получше. Утром всегда дышать легче.

Тем временем жена его была на кухне. Оттуда доносились перебранка, стук посуды. Хлопали дверцы многочисленных шкафов, упал металлический поднос, резко взвизгнула кошка. Квартира просыпалась. В коридоре то семенили, то тяжело шаркали шаги. Насмотрелся Дмитрий Сергеевич на коммуналки, где сущность человека не прикрыта самоконтролем поведения. И зачастую вырывается из глубины подсознания беспричинной злобой, жестокостью и мстительностью. Иногда Дмитрию Сергеевичу опускали в карман халата конверт, пока он мыл руки, или давали «вводную» — пациент не простой, а староста квартиры. Раз дама интеллигентного вида сочла нужным проинформировать доктора, что сделавшая вызов заклятая подруга «ни дня в жизни не работала, в оркестре на арфе играет и на ней можно возить воду. Здоровая, как лошадь Пржевальского».

— Пошёл я на работу, — продолжал Тойво, приподнявшись и отхлебнув поданный женой чай. — Не выходит у меня из головы порядок этот больничный. И война давно кончилась, пинают нас, да и не только в больнице — за людей, что ли, не считают… Хоть домоуправление возьми, хоть тот же  собес. Про путёвку я молчу – всё там у них схвачено, так ни разу и не дали. Её вот жалко. Слёз её жалко, — посмотрел он на жену. — Из какой конторы ни придёт — плачет.  А до войны в техникуме училась, один курс только успела окончить. Потом пошла в дворники — хоть паёк. С моей матерью-то она знакома была. Думал я на войне: жив останусь — заживём! Ну, вот-вот, скоро… При Сталине хоть цены снижались и порядка больше было.  Да и про Сталина сейчас такое пишут…  Я-то думал, что он и не знал про высылку финнов и карелов, как бы он допустил. Вера у меня была. А там Никита — ни мяса, ни колбасы не купишь. Цены.  Хлеб, и тот подорожал. Вся область в город отовариваться ездила. Электрички полные. Всё сметали. Молоко купить — караулить надо и очередь выстоять. А то и не хватит. А мне по моей болезни питание надо, врачи говорили. После ранения в лёгкие в армии даже доппаёк получал. Утром оба заняты — жена с метлой, я к началу смены машины должен опробовать и профилактику сделать. Так вот — машины наладил, время свободное — пристрастился я дореволюционные газеты читать, интересно! На антресоли в типографии подшивки нашёл «Северной пчелы» — «Пчёлки», как её звали старые наборщики. Иногда читал ребятам в перерыве. Объявления всякие: «Девица с воспитанием и рекомендациями ищет места горничной». «Прошу вблизи храма Николы вольных песен не петь, особливо в часы службы. О. Настоятель». «Танцевальные вечера. Тапёр. Недорого». Много всяких. А то: «Куплю суку терьера. Дом Талызина на Лиговке. Абасов, майор». А заметки — хоть плачь, хоть смейся — «О бедственном положении студентов Его Императорского Высочества Инженерного корпуса путей сообщения». Автор, подписавшийся «Курсистка», сетовал на то,  что «господа студенты вынуждены довольствоваться завтраком колбасой и французскою булкой, иногда и без сливочного масла…»

Больной сел на постели. Доктор поразился его памяти и умению говорить. Как бы прочитав его мысли, пациент пояснил: «Я много читал, книги — на них тоже дефицит был — всегда брал с выбраковки. Отправляют на макулатуру — титул перекошен или лист зажевало. Тогда и классику печатали. Читаю я свою «Пчёлку» как-то и натыкаюсь на заметку про знакомую больницу — «Земская ревизия» называется».

Рассказчик помедлил, потом продолжил своё повествование в манере запомнившейся заметки.

«…Котловое довольствие не выдерживает никакой критики! Сортность говядины иногда не соответствует первой категории, а господин прокурор отказал в заведении дела лишь на том основании, что недозакладки, видите ли, не установлено! Однако г. Свирко, поставщик, подвергнут штрафным санкциям. Безобразие! Утром был подан остывший чай, булки оказались несвежими, ветчина нарезана накануне вечером. Лекари в скорбных листах не всегда отмечают проводимые процедуры, нарушается режим проветривания палат, в коридоре запах кухни. Более того – дошло до вопиющего нарушения! Господин Кроннер, главный лекарь, распорядился поставить в некоторые палаты пятую койку, но отделался лишь строгим внушением на коллегии».

Посмотрел бы господин земский гласный сейчас на эту  больницу!  И засела мне в голову мысль – показать заметку секретарю обкома Роданову. По Уставу партии имею право обратиться, не посадят же меня, думаю. Время не то. Заодно выскажу всё ему крупным шрифтом под абзац и про собес, и про махинации с путёвками, и про «платные» лекарства. Хоть на морду его посмотрю, как он это проглотит. На портретах — мы их печатаем — всё руководство партийное, как другая порода людей, все физиономии розовенькие, без морщин, как манекены.

Нагладила костюм Зина, галстук завязал, пошёл при параде. Медали на пиджаке еле поместились, две «Славы» надел. Ничего я не боюсь – я и в армии замполиту рубанул, один на один: «А ты со мной за линию фронта сходи сначала, а потом рассуждай: достоин — не достоин. Кровью, говорю, что я пролил, не только рекомендацию написать можно, а и все твои бумаги». Потемнела рожа у него, а что он мне  сделает? К концу войны особисты уж так по-дурному людей не хватали, разведчики мои меня уважали. С разведкой все считались. А он всё-таки сделал. Пока я в госпитале лежал, придержал документы на третью «Славу», а потом отметил меня выбывшим — так что я неполный кавалер.

Прихожу.  Как в музее, только вахта и ковер на лестнице. Партбилет посмотрели: «А  вы по какому вопросу?»

— По личному, к товарищу Роданову.

— А вы отдаёте себе отчёт, что товарищ Роданов загружен, изложите ваше дело в заявлении и оставьте — о результате мы вас оповестим.

— Я во всём отдаю отчёт, необходима личная встреча. -  Тут на меня глаза подняли, «иконостас» мой увидели.

— Хорошо.

Назначают число, где-то дней через десять. Прихожу. Опять документы,  даже и паспорт посмотрели, записали, а потом — а что у вас в портфеле?

— Газеты, — говорю.

Раскрыл, показал.

— Вашим вопросом поручено заняться товарищу Ракитиной, кабинет двести четырнадцать, второй этаж.

Промолчал. Начнём осаду с Ракитиной. Дама она оказалась видная, сразу к делу: «А вы знаете, что директора заводов  ожидают приёма товарища Роданова иногда не одну неделю? Думаю,  моих полномочий достаточно для решения вашего вопроса». Я на это: «Директора заводов не знают того, что знаю я. Да и товарищ  Роданов не поймёт, почему  я обратился в Центральный Комитет нашей партии  через его голову – не по уставу как будто. А там я приёма добьюсь».

Нет, увижу я тебя, думаю, туз козырный. Я тоже не валет. Командир разведроты Жуков руку жал. Тут она  говорит сухо: «О дате приёма вас известят». Расписался я в книге и пошёл. Ладно. Жду. За это время пыл мой поостыл, продумал я, что скажу Роданову, про отца тоже. Почитал литературу о депортации. Все наши несуразности, воровство, что знал, привёл в систему. Граф Шереметьев, долго живший в Париже, принимал приехавшего из России князя Румянцева (внука Суворовского сподвижника). Расскажи, просит, как там сейчас, на Руси-матушке, только коротко. Тот ему: «Коротко — воруют!». Если что и  изменилось, то не в лучшую сторону. В общем, решил я изложить всё толково, солидно, не на уровне нашей кухни. И стихотворение Надсона Семёна Яковлевича процитировать. Умер он молодым, на двадцать шестом году:

 

Дураки, дураки! Дураки без числа!

Всех родов, величин и мастей.

Словно всех их судьба на заказ создала

Взяв казённый подряд дураков.

Если б был бы я царь, я б построил им дом

И открыл в нём дурацкий музей.

Разместил бы их всех, по чинам,

За стеклом – в назиданье Державе моей!

 

Рассказчик был в образе, мимика его оживилась, интонация передавала характер персонажей. Он, утомившись, задумался и мелкими глотками пил остывший чай.

«Вот так вызов!» — подумал врач. Кого ни встретишь в коммуналке! Умница и не прохиндей. Как же ему помочь? Диагноз и прогноз — год, самое большое, протянет. Его бы в степной санаторий, на кумыс.

Где-то с месяц ничего не было, я было снова собрался — а тут письмо на казённом бланке и срок, — продолжал Тойво спокойно и медленно; эмоциональный пик был пройден. — Мне как раз хуже стало, в больницу не лёг, приём пропустить боялся. Предупредили: «Аудиенция пять минут». Только напрасно я готовился. Такую мне пилюлю предложили неожиданную, что нервы сдали. Мне и сейчас стыдно за себя, залп холостым оказался. Прихожу — комната,  кресло, столик журнальный с телевизором – жду, когда позовут «пред светлые очи». Последовала длинная пауза, больной с трудом справлялся с волнением. Всхлипнув, медленно продолжал.

— Загорелся экран. Морда портретная с экрана: «Здравствуйте, я вас слушаю…»

Верите, доктор, друзья на руках умирали — не плакал. А тут что и смог только — заплакать… Вышел я, никто меня не остановил. Паспорт потом  забрал с вахты. Сейчас успокоился — ну, сказал — не сказал, какая разница? Сам знает, поди, что живём хуже некуда. Только оно ему надо — все эти собесы наши и путёвки? И про воровство я ему Америку не открыл бы. Только вот веры теперь у меня не стало…

Тойво приложил ко рту цилиндрик с лекарством, глубоко вдохнул и опустил голову на подушку…

Миновав анфиладу дворов с мусорными баками, около которых кучковались собаки, Дмитрий Сергеевич очутился на одном из красивейших проспектов мира. В небо цвета застиранной наволочки врезались классические абрисы золочёных куполов.  Ему и самому хотелось заплакать…

 

1 мая 2009 г.

  • Спасибо. Большое спасибо Вам.

    За память. За искренность. За прекрасный русский язык.

    Очень тронул рассказ.

    Голосовать - -1 | +14 +
    A
    28.5.2013 в 10:17
  • Если рассказ заканчивается словами — "захотелось заплакать.. "

    то уже почти все написанное до читается как-будто в двадцать первый раз... трогательного по двадцать первому разу остается мало...

    Голосовать - 0 | +2 +
    Романовъ
    28.5.2013 в 16:31
  • Уважаемый Виталий!

    Очень и очень благодарен Вам за талантливый рассказ и твердую память.Произведение Ваше вполне в традиции русской литературы —

    конечно врачи раньше всех и точнее всех ставили диагноз обществу.

    Примеров и приводить не надо.

    Написанное Вами — это момент эпохи лжи и лицемерия, идеологии

    вранья и простой веры в Добро честного человека.

    Сколько их, таких, пошли по этапу за справкой о «реабилитации» о несовершенных преступлениях.Погибло на фронтах за Родину.

    Просто сгинуло в «десяти лет без права переписки»!

    «Кто, за что? По воле чьей? Объясни, наука! Ни плакатов, ни речей.

    Вот уж где ни звука».

    А.Твардовский.

    Это еще в конце 60-х великий Александр Трифонович написал.

    А, главное, я еще мальчиком застал в подмосковных электричках

    инвалидов с гармошкой — видел и слышал я — как Родина со своими героями обошлась.

    А сколько сволоты вкусно ело, сладко спало, пока 100 гр хлеба

    на ребенка выдавалось, в Смольном.И теперь люди, той самой паритии -коммунистов — что-то про «настоящих» и «ненастоящих» коммунистов говорят.Это про блокаду.

    А в 70-х?

    Тут идиоты утверждают — «вас бесплатно выучили» — забыли, пропагндисты, что и в Европе и в Америке весь цикл образования — по-разному, но Был и есть БЕСПЛАТНЫМ.

    Только послужи Родине.Или Докажи свои таланты.Причем не в Партийной школе.

    Бесплатное, т.е.социальное жилье, не только в СССР было и есть.

    Тут тоже брехать ни к чему.

    Я вот не знаю — писать ли про современную медицину.

    Советую всем оптимиста просто посетить палаты БСМП.

    Понюхать и подумать — не [удалено] ли попахивает очередной нацпроект.

    Да и общение по телевизору осталось неизменным — все заметили?

    И последнее.

    Автор — честный и талантливый человек.

    Что опубликовали — браво!

    Голосовать - 0 | +13 +
    Марков
    28.5.2013 в 23:24
    • Уважаемый товарищ Марков! -( использовал принятое в наше время обращение) — хочу поблагодарить Вас за лестную для меня оценку моего скромного рассказа «Обычный вызов» и пожелать Вам здоровья и бодрости. Почту за честь, если Вы познакомитесь с другими моими рассказами, кликнув в поисковике моё имя и фамилию, а также в журналах «Север», «Нева» и других. Виталий.

      Голосовать - 0 | +2 +
      Виталий.
      29.5.2013 в 20:50
  • Рассказ основательный, настоящий. Не всегда, наверное, правдивость сюжета определяет силу воздействия на читателя, но в данном случае достоверность материала — сильный козырь автора. Спасибо!

    Голосовать - 0 | +3 +
    Леонид Вертель
    2.6.2013 в 15:25

Для того, чтобы высказать свое мнение, регистрация не требуется.
Но, по желанию, вы можете зарегистрироваться или или войти на сайт
через свой профиль в социальных сетях:

  • Ваше имя *
  • E-mail
  • Сайт
  • Текст мнения *



Мы в соцсетях
Лучшие