Интернет-журнал Республика Карелия

Отец Василий

1234 12 18 июня 2013
Голосовать -7 | +27 +
Андрей Тюков. Фото из личного архива автора

Андрей Тюков. Фото из личного архива автора

Рассказ

— «Для невозрастных детей кушать два раза в сутки томительно»... Томительно, — повторяет вкусное слово отец Василий.

Пошевелив белыми от сметаны усами, он продолжает чтение. Отец Василий ужинает. По привычке он читает за едой, отчасти скрашивая словесной приправой известную скудность постного угощения. Это мурцовка: мелко порезанные свежие огурцы, числом две штуки, политые сметаной и по вкусу отца Василия обильно посыпанные крупной серой солью, с добавкой покрошенного в тарелку репчатого лука. Отец Василий большой охотник посолонцеваться, хоть это и неполезно ему.

Мурцовка вкушается с чёрным ржаным хлебом. Одним глазом батюшка нацелился в книгу, раскрытую на коленях. Другим отец Василий подмечает, где в тарелке остался лук... Маленькая и ехидная луковая долька не хочет идти в ложку... приходится гоняться за ней, как хоккеист за шайбой... томительно! Ложка попадает в усы именно в ту минуту, когда другая рука переворачивает страницу.

Книга чудная, замечательная, полная слов из позапрошлого, девятнадцатого века: «томительно»... «самонатурно»... Слова эти были в диковинку уже в прошлом веке, двадцатом, откуда родом сам отец Василий. Сегодня, увы, и они, и читатель милы и понятны только друг дружке, как одинаковые анахронизмы, сухие ветки, каким-то чудом избежавшие стали садовника. «Каковой вид раки приходящим богомольцам несколько прискорбия наносит»…

Пока отец Василий подкрепляется, тихо замирая от восторга почти над каждой страницей, мы успеем бегло описать внешность нашего героя, впрочем, не слишком примечательную.
Отец Василий малого роста, худощав, широк в плечах. Свои длинные и наполовину седые волосы он запускает за уши, а иногда стягивает чёрной аптечной резинкой. Очки в роговой дымчатой оправе вздеты на нос. Если отец Василий не занят чтением, то обычное выражение лица у него немного ехидное и даже, можно сказать, задиристое. Впрочем, быстротекущее время уже довольно размыло острые места, сгладило грани. Ехидство отца Василия чисто внешнее и обманчивое, как и видимая глазом худоба. А так, батюшка добр и благоприятен, это всем известно, но обладает изрядной силёнкой и знает бой. В том однажды и убедились залётные хулиганы, когда вздумали было покуражиться над субтильным очкариком: отец Василий, не говоря худого, отломал бока буянам и с позором прогнал. Правда, они, красные от унижения и обиды, потом ещё швырялись в него камнями с безопасного расстояния...

Прикончив «мурцовку», отец Василий с наслаждением пьёт горячий чай, обмакивая в кружку разломленные надвое овсяные печеньки. Откусывать он не в состоянии: у него не хватает двух верхних передних зубов, поэтому всё, что отправляется в рот, должно предварительно разламываться или размачиваться.

Вот и это печенье. Никогда не любил отец Василий овсяное печенье. А теперь полюбил и дня не проживёт без него.

Толстая кошка весёлой расцветки уж неоднократно приходила на кухню. Увидит, что отец Василий ещё кушает, скудоумится и уйдёт. Кошка дожидается той минуты, когда хозяин закончит вечернюю трапезу, пойдёт в комнату и приляжет отдохнуть... Тогда она пристроится ему под бок, прикумышится – и уснёт крепким, но чутким сном.

Покушав, отец Василий моет тарелку, ложку, чашку, и всё это ставит сушиться в объёмистую миску.

— Ну, пойдём, поваляемся, — наконец говорит он.

Кошка ведёт его в комнату... Как и всегда, не успев оказаться у хозяина под боком, она тут же засыпает. Отец Василий не спит, думает... «Я говорю людям, которых ум не этого века, и пожелание отыскать чистое, а этого нет...». Заворочавшись от восхищения, он повторяет эти удивительные и неизвестно откуда пришедшие слова, и чувствует, что волосы принимаются у него на макушке, как трава инеем...
Кошка во сне потянулась во всю свою долготу и лапой заехала в лицо, прямо в нос отцу Василию.

— Э, э, — осторожным шёпотом, чтобы не испугать, укорил кошку отец Василий, — что ты, сонная тетеря!

Эти слова неожиданно вызвали в душе воспоминание... Прежде чем вернуться туда, в то время, откуда прилетела «тетеря», отец Василий вытащил из волос резинку, которая стягивала вольную гриву в пучок, и не без облегчения распустил волосы назад, на спину... Он осторожно, чтобы не вскобыхнуть спящую, поворочался, ложась на бок, устраивая свою скрипучую поясницу и больные ноги. Слава тебе, Господи. День прошёл, и ладно. Отец Василий сладко-сладко зевнул. Темнота улыбалась ему со всех сторон, закрыв свои блестящие глаза, как некая толстая кошка. Ещё минута, и добрая предсонница укрывает батюшку одеялом, мягким и невесомым, как пух...

Он снова мальчик. Отец читает ему вслух сказку про Конька-Горбунка: «Эй вы, сонные тетери! Отпирайте брату двери…».

— Отпи'айте, — шёпотом повторяет мальчик, и чудесный восторг охватывает его крыльями, щекочущими, шерстяными.

Мальчик болеет. Он лежит на спине, укрыт до самого подбородка. Жгучие горчичники уже разгораются на груди и на спине, как блины на горячей сковороде. Отец сидит у кроватки с раскрытой книгой на коленях.

А на той неделе они выходили, вечером, вдвоём, погулять «на сон грядущий». Снег так звонко отзывался новым валенкам Васи, как будто встречал своих хороших знакомых, припевал и подпрыгивал под ногами... Деревья, дома, забор, все в белом, морозном, стояли в темноте совершенно неподвижно. Темнота обтекала их отовсюду и уплывала куда-то вверх, туда, где в железнодорожном депо, далеко, упрекал кого-то одинокий вечерний паровоз. И над этим над всем, если запрокинуть голову, высоко-высоко текла огромная звёздная шапка Земли.

Умиротворённый, отец Василий незаметно засыпает в этих лёгких, тёплых валенках воспоминаний.

«- Звезда! Открой имя! — Аладдин, сын Маруфа...». А перед тем, как спросить, злой старик, магрибский колдун, захватил полной пястью волшебный порошок и бросил порошок прямо в небо... Чудеса.
Отец Василий ворочался и не слышал, как недовольная кошка встала и ушла от него на другой конец дивана.

Злой старик обернулся к нему, отец Василий узнал усы в крошках сметаны, но не успел удивиться. Он уже выступает в защиту икон на Вселенском Соборе. Почему-то все противники отца Василия чёрные и маленькие, как горох. Их много, они ругают его идолопоклонником и обвиняют в язычестве! «Сжечь, закопать», — кричат эти черныши. Шум стоит ужаснейший! Отец Василий говорит им: икона не кумир, икона – антизеркало, в котором не отражается сей мир, икона отсекает человека от мира, икона представляет образ мира другого, и через это человек соединяется с тем, другим миром. Чернецы не слушают: наступают, грозятся отцу Василию, потрясают седыми бородками. Потом из них вышла жена и сказала: «Готовься стать Богородицей». Как же Богородицей, что ты, что ты, хотел сказать ей потрясённый отец Василий. И проснулся.

Проскрипев диваном, он сел и задумался: с чего бы привиделся сон такой странный, несообразный? Нужно будет сходить на могилку, решил отец Василий.

Сна уже не было. Решив попить холодного чайку, батюшка направился на кухню, не зажигая свет. На кухонной стене постукивали часы-ходики. Отец Василий сидел за столом и прихлёбывал мелкими глотками холодный вчерашний чай. Он вспомнил, как, бывало, вот так же сидел ночами за чаем и записывал всякие всячины в тетрадку. Где же теперь эти записи? Много было тетрадок...
— Да, много было, — вслух повторил он.

Случайное чайное воспоминание на миг воротило отца Василия в те молодые и давно ушедшие годы, когда он, сильный, здоровый мужик, ожидал от жизни больше того, что она могла дать. И даже сильнее, чем ноющая боль в ногах и колючая – в спине, уколола его мысль, что теперь он состарился, как и те, позабытые давным-давно, тетрадки. Отец Василий вздохнул.
— Ну, что же поделаешь. Да. Значит, так и надо.

Он воротился в комнату. Кошка уснула так крепко, сердешная, что не слышала его возвращения, как не услышала ухода.

Луна, прежде ходившая где-то за двором, тут заглянула в форточку. Длинной холодной дорожкой дотянулась она до спящей на диване кошки – и вдруг вспрыгнула кошке на самый нос. Кошка мигом открыла глаза: никого... Села. Ах, так это вот кто! И вот, сидят, перемигиваясь через отца Василия, ночные подружки. Одна дома, в тепле на диване, вторая на чёрт-те знает какой, недосягаемой вышине...

Утром отец Василий, как всегда, положил кошке рыбки на блюдечко.

Покушав, она вспрыгнула на диван. Отец Василий присел рядом и завёл привычный, приятный для них обоих разговор:

— Ну, что? Наелась? Заморила червячка? Эх, ты! Скоро и ходить не заможешь... кережа заонежская. Экая толстуха. Дай-ка, я глазки кошке почищу. Не цапайся. Скоро грязью зарастёшь, не стыдно тебе, а? Что, лучше жить грязнулькой?

«Грязнулькой лучше», — соглашается хитрая кошка. Прижмурив разбойничьи жёлтые глаза, она «топчется»: выпускает острые коготки и тут же втягивает их обратно в меховые тапочки. Из самого естества кошачьего, зарождаясь в глубине глубочайших звериных пещер, неудержимо рвётся наружу низкий, хриплый, булькающий звук...

— Смешной человек – кошка! — убеждённо  произнёс отец Василий, поднимаясь с дивана и оставляя кошку с мурлыканьем погружаться в ночь своего происхождения. — Ну, спи-отдыхай.

Поднимался он всегда так: сначала упрёт ладони в колени, наклонится вперёд, а потом одним движением, оттолкнувшись от коленей, разогнётся, и так, чтобы в один приём. А иначе может «вступить в спину». Что уже и случалось за последние годы несколько раз, и дважды доходило даже до «скорой»... Причину врачи так и не сумели определить, да отец Василий и не домогался этого: он почему-то знал, что «спина» дана ему за грехи, в первую очередь – похоть очей и похоти ума, и что «спина» отпустит его только перед некоторым важным событием.

Отец Василий оделся и вышел из дому. Во дворе его внимание привлёк серый кот на заборе. Этот кот был известен отцу Василию. Серый похаживал к его толстушке, но кошка его не подпускала. Отец Василий со всей строгостью погрозил коту пальцем:

— Смотри у меня! Ух!

Кот даже не шелохнулся. Он знал прекрасно, что отец Василий только пальцем грозитcя, а ни камнем, ни палкой в него не запустит. Добрый человек, безопасный. Можно иметь дело.

День был тихий, почти безветренный. На огородах жгли высохшую картофельную ботву. Отец Василий шёл по дорожке. Он вышел мимо развалившегося клуба к бывшей ферме, пустые окна которой таили воспоминания чужой жизни, миновал скелет забытого трактора, который «комары съели»; поднялся на светлый берёзовый угорышек, спустился с него к бочажине, где утонула собака Чайка в прошлом году, и вышел к полю.

Здесь дорога двоилась. Направо – отцу Василию, налево – к шоссе. Здесь она и окликнула его, та женщина:

— Молодой человек! Не поможете?

Удивлённый, отец Василий повернулся.

Маленькая, тщедушная, ребёнок на руках...

— Вы не поможете? — повторила она.

Отец Василий покорно подставил руки, чтобы принять на них тяжёлую и неудобную для него люльку-переноску.

— Не тяжело? — спросила женщина.

Теперь, когда они были рядом, запах алкоголя, который до сих пор бытовал как предположение, стал реальностью. Запах старый, может, утренний, а может, и вчерашний...

— Не тяжело, — сказал отец Василий. — Не томительно. А вам куда?

— Мне к шоссе, поймаю «грача» какого-нибудь, — пояснила она.

— А ехать?

Она сказала...

Отец Василий искоса подивился на неё: спортивная куртка, тёмные брюки. Прямые волосы висят крыльями, лицо круглое... Он вздохнул. Он знал этих женщин, знал, что у неё, скорее всего, и денег-то нет в кармане… и что спина наверняка загудит потом от такого его «подвига». Ничего, дам крюк, потом тем же путём обратно...

— Стойте, — сказал вдруг отец Василий. — Подержите...

Женщина взяла у него ребёнка. Отец Василий вынул деньги и отсчитал две сторублёвки:

— Вот, возьмите...

Женщина отскочила назад, как будто он протягивал ей змею или мышь.

— Берите, не бойтесь!

Почти силой всучил ей эти бумажки, снова завладел заплакавшей люлькой и зашагал к шоссе, оно уже показалось впереди.

— Офигеть, — женщина шла рядом, поспевая за его размашистыми шагами. — Какие люди бывают... Вы не бедный, да? Я отдам. Я двадцать шестого... Запишите мой телефон!

— Не надо отдавать. Вы лучше, вот: ребёнку что-нибудь купите! Кто у вас?

— Дочка, — с гордостью сказала она, — Оля... Она вообще-то девочек любит. А у вас спокойная.

Отец Василий взглянул на неё с некоторой приязнью: сама ещё девчонка, на вид больше шестнадцати не дашь. Ну и дела...

Муж-то есть у вас?

Они приближались к шоссе. Гул пролетающих автомашин уже разделял их, глушил отдельные слова, а другие слова вырывал из контекста.

— Есть. Он меня бросил! Козёл. Вот какие мужики бывают.

— Мужики разные бывают... Ну, ловите машину.

— Я верну, — ещё раз сказала женщина, опять обдав его «букетом» из вчерашнего сада. — А может, вам...

— Ничего не надо, — предугадал её отец Василий. — Смотрите, едет кто-то!

Он посадил её на заднее сиденье и подал люльку с ребёнком:

— Счастливого пути! Молодой человек, вы потом помогите ей выйти, пожалуйста.

— Само собой, — водитель бросил беглый взгляд назад.

— Офигеть, — повторила женщина.

Отец Василий смотрел вслед отъезжающей машине... Потом сошёл с обочины вниз и пошёл по своему делу, от которого эта птица отвлекла его своим птенцом, как отвлекает птица собаку от настоящего гнезда.

Сбоку от дороги шёл лес, небольшой, смешанный. Воронье царство. Сидящие на деревьях вечно недовольные вороны, как обычно, обсуждали демократию в стране. Заодно обсудили проходившего внизу отца Василия и его несусветную глупость. Отец Василий не обиделся. Нескончаемый вороний грай сегодня воспринимался как тишина и не мешал думать.

В тишине подошёл он к цели своего путешествия. Вход к могилке был закрыт коротенькой цепочкой. Отец Василий снял цепочку, снял шапку и вошёл.

Волосы, не скреплённые резинкой, сразу же вздыбило ветром. Отец Василий не стал оправлять волосы. Какой есть, такой есть. Не спеша, чтобы не позабыть чего, он обстоятельно рассказывал ей обо всём, что случилось в жизни с прошлого его прихода. Окончив рассказ, вооружился метёлочкой и чисто, аккуратно подмёл у могилы. Сор собрал и вынес к ящику для мусора, стоящему отсюда метрах в двадцати. Вернувшись, отец Василий уселся на маленькую скамеечку. Сложил руки на коленях... Не мешало бы оградку покрасить. Да и столик… Краски осталось там. Пришло на память, как однажды, ещё в молодые годы, они заспорили: кем в действительности была Баба-Яга? Да… Отец Василий рассмеялся... Как бы в оправдание, он сказал:

— Вот такие они, дела-то наши. Я пойду?

Поднялся неосторожно и почувствовал острый укол в поясницу... Почему-то одновременно с этой болью вспомнилось ещё, как ходили они вдвоём по грибы. Он припозднился. Подходя к опушке, увидел её там, стоящую в ожидании... И она тоже увидела его, и побежала навстречу, размахивая руками...

Отец Василий закашлялся и стал хлопать себя по загривку: вот тебе, вот, старый осёл...

Лёгкое осеннее небо стремительно обтекало кладбище и лес. Солнце едва горело под облаками, как сквозь вату. Было так тихо, как бывает в середине осени за городом.

— Ну, пошёл, — отец Василий надел шапку.

По обычаю, коснулся памятника рукой. Вышел, вернул на место цепочку. Посмотрел ещё напоследок – всё ли в порядке? Деревья над головой зашумели, к самым ногам упала обронённая рябиной ветка. Не зная зачем, отец Василий поднял ветку. Иззубренные листочки горели пятнами. Сухих больше половины... Ну, ладно.

Так, ветка в руке, он и пришёл домой. Позвал с порога:

— Кис, кис... Коша!

Никто не отозвался. Отец Василий набрал в вазу воды, поставил ветку в воду: сколько-нибудь постоит! Он отнёс вазу в комнату, на стол.

— Кошка! Иди, дедушка рыбки даст!

Тут он увидел форточку, открытую, и догадался, что его кошка ушла гулять с серым котом. И запрыгнула же, толстуха, удивился отец Василий...

Ночью он сидел на диване, cложив на коленях руки, и cмотрел в темноту. Темнота, и дом, и сухая ветка рябины, капанье воды на кухне, диван, и стук часов-ходиков, и даже кошка, всё, абсолютно всё, было Бог. С восторгом, с удивлением подумав это, отец Василий увидел, что и он сам тоже есть всё это: и сухие листья, и часы, и даже, как ни странно, диван.

Он в эти минуты находился как будто внутри своего чувства, и даже казалось, что оно исходит не из него, а пришло откуда-то извне, чтобы охватить и одеть отца Василия огромным и тёплым куполом. Это чувство было то, которое отец Василий всего несколько раз за свою жизнь, исполненную сомнений, болезни и суеты, неустроенного быта, мог узнать и пережить со всей полнотой, несколько раз и в разные годы. Оно было же самое, что тогда, на прогулке с отцом, когда с замиранием и восторгом мальчик смотрел в звёздное небо. Это чувство было благоволение и любовь. Любовь ко всему, что есть в мире. Абсолютное согласие. Сейчас, впервые за всю жизнь, отец Василий узнал, что даётся взамен отшумевших страстей и борений, когда подошла осень года и догорает, как рябина, остаток отпущенного тебе имени на земле. Знал, что это и есть то, самое главное, к чему он шёл кривотолками и буераками, блудя и теряя себя, чтобы в конце блужданий найти уже окончательно. Потому что главное в человеке – не то, что горит, главное – то, что осталось, когда всё догорело. Он нашёл то, что всегда знал, отыскал то, что всегда было, а теперь и останется здесь, уже навсегда.

Отец Василий лёг, не помолившись. Он почему-то знал, что сегодня это не нужно, знал, почему не болит спина и почему ноги оставили своё привычное надоедливое нытьё. «Томительно», — повторил отец Василий занятное слово и улыбнулся в темноте тому, кто видел, как он улыбается.

Сухая ветка на столе вполголоса шелестела, осыпая одну за другой фразы на языке, который с каждой минутой становился ему роднее и понятнее. Когда часы-ходики запнулись и замолчали на кухне, отец Василий уснул.

Добрая жёлтая луна заглянула в форточку и огорчилась, не застав подружки. Она присмотрелась к неподвижному отцу Василию, охладела к нему и одним махом, пулей взлетела выше забора, выше деревьев, и застыла в синеве, маленькая, белая.

Рябина сыпалась. Листья падали на стол, на пол, разлетались по комнате. Когда поутру вернулась домой нагулявшаяся кошка, они были уже повсюду…

Маленькая ветка – и столько листьев.

2013

Примечание автора

Лексика XIX века цитируется по изданию: Ю. Н. Кожевникова «Монастыри и монашество Олонецкой епархии во второй половине XVIII – начале XX в.», Петрозаводск, 2009 г.

В рассказе также использовано просторечие жителей Заонежья, которое ещё бытовало в обиходной речи второй половины XX века:
«скудоумиться» – обижаться, дуться;
«пясть» – пятерня, пригоршня;
«вскобыхнуть» – потревожить, задеть;
«кережа» – толстое и неповоротливое существо (человек, животное).

  • Как затяжной дождик по крыше шуршит, шумит негромко, и мысли расслабляет и не надо никуда спешить... А всё же с первых строчек ощущается к чему всё идёт, чем рассказ закончится. Удивил бы как тюленя под конец, грозой да с громом чтоб разбудить, но нет-в сон клонит...

    Голосовать - -2 | +5 +
    kuznecik
    18.6.2013 в 11:44
    • Рассказ, весь, от первого слова до последнего, и есть одно большое и чудесное — удивление. Во всяком случае, он был таким для меня, покуда я томился отцом Василием, как в русской печи, по выражению одного комментатора (удачно!). Герой не перестаёт удивляться: книге, кошке, снам, себе, случайной встречной (после повеления «стать Богородицей» — встречает женщину с ребёнком, отнюдь не Приснодеву)... кстати, встреча абсолютно реальная... Он удивлён так, словно видит давно знакомые предметы в первый раз, быть может оттого, что видит в последний. Вся жизнь уместилась для него в одно ощущение. Так бывает, и необязательно перед смертью. Кстати, смерти в рассказе нет. Есть чудесное русское слово «успение», так вот я бы именно так и назвал то, что произошло с моим отцом Василием: он «успел». Это важное для него событие, тем более важное, что оно происходит вне видимого действия, как результат длительной, всю жизнь происходившей, а теперь суммированной и осознанной, работы умственной и нравственной. Ведь, в рассказе нет фабулы, в нём — ничего не «происходит» в литературном смысле.

      Собственно, для меня «Отец Василий» и есть такое «успение». Это жизнь, понять которую можно только один раз. Моэм сравнил жизнь с узором на персидском ковре: разглядеть все его хитросплетения можно только со стороны, а для этого — необходимо выйти... Но я-то думаю, можно и не выходя. Сами плели...

      Голосовать - 0 | +2 +
      Андрей Тюков
      20.6.2013 в 12:59
  • " Это чувство было благоволение и любовь.Любовь ко всему, что есть в мире. Абсолютное согласие. " -Бывают и такие самые лучшие минуты.

    Голосовать - 0 | +3 +
    приязнь
    18.6.2013 в 14:26
    • Да. Это самые главные минуты. В такие минуты человек растёт. Точнее будет сказать, наверное, в такие минуты он ощущает, что растёт... необычное, порой тревожащее, ощущение.

      Голосовать - 0 | +2 +
      Андрей Тюков
      20.6.2013 в 13:02
  • Мне понравился рассказ. СпасиБо автору и благодарю автору.

    Голосовать - -1 | +2 +
    Екатерина Ларичева
    18.6.2013 в 14:49
    • Рассказ вырос как-то сам собой и помимо автора. Мысль была о другом, но, как сказал классик, «шёл в комнату, попал в другую». Отец Василий оказался человек ехидный, и всё переиначил на свой лад. Вот же авва какой своевольный, а?

      Голосовать - 0 | +1 +
      Андрей Тюков
      20.6.2013 в 13:05
  • Хотелось написать «Благодарю авторА», а набралось: опять это избитое «ру»... Все у нас Ру. Увы.

    Голосовать - -1 | +1 +
    Екатерина Ларичева
    18.6.2013 в 14:54
  • Исключения бывают. Проза.ру и Стихи.ру.

    Голосовать - -2 | +1 +
    Екатерина Ларичева
    18.6.2013 в 15:05
  • Уважаемые читатели!

    Оригинальный, полный текст «Отца Василия» вы можете найти на моей странице на Проза.ру, раздел «Рассказы». Можно через поисковик. Читайте меня там и на Стихи.ру, ещё увидимся!

    Голосовать - -2 | +3 +
    Андрей Тюков
    18.6.2013 в 16:03
  • Использование архаичной лексики создает впечатление. что рассказ был написал еще в 19 веке.

    Голосовать - -2 | +1 +
    student
    18.6.2013 в 20:16
    • В рассказе почти нет архаики, только в цитатах из книги о монастырской жизни. В остальном, исключая разве изредко звучащее просторечие и собственно авторские «новоязы» (напр., «прикумышиться»), здесь — русский литературный язык, не одному только девятнадцатому веку принадлежащий. Ежели такой язык нынче воспринимается как архаика — ну, это нужно бежать скорее на колокольню и бить набат.

      Голосовать - 0 | +2 +
      Андрей Тюков
      20.6.2013 в 13:09
  • Томительно-вкусное слово. Томили в русской печи молоко, щи и прочее...

    Томительное ожидание-долгое, утомительная работа....

    Красивая речь, не такая уж архаичная!

    Голосовать - -1 | +2 +
    речь
    18.6.2013 в 20:31
  • Очень красивый слог...все красиво, но почему-то очень тревожно, почти больно от того, что все красивое и доброе уходит...как же научиться верить?

    Голосовать - 0 | +2 +
    Larisa Krasavtseva
    19.6.2013 в 22:11
    • Уходит не только доброе и красивое, всё уходит, и в то же время не уходит. Я только с физическим уходом своего батюшки, земным, научился понимать его и стал даже ближе с ним, чем когда он был жив и мы постоянно препирались. Потому и сказано же отцом Василием, что главное — не то, что горит, а то, что остаётся: не огонь, и не жар, и уж точно — не дым, а то, что людям осталось после огня и жара. Грустное заключается в том, что это часто потом видно, когда нет уже человека, и вот видишь — кем он был для тебя, и это одна из причин, что ходим на дорогие могилки и разговариваем с ними, теми, кто там, но и здесь тоже. И эта память о жизни есть очень важная часть жизни, она основание всему, и когда память утеряна — уже очень трудно «на песце»-то устоять, ползёт, вот и хватаемся за воздух и строим воздушные замки. А правда, она в земле, как и начало, и конец всему.

      Голосовать - 0 | +2 +
      Андрей Тюков
      20.6.2013 в 13:19
  • Надо говорить нормальным слогом, красивой русской речью--тогда это красивое не уйдет! Так нет же--стремимся молодежным сленгом общаться...Ой, не к добру это ! ...Особенно неприятно от солидных персон услышать порой что-то вроде : «Я офигеваю» . Или еще нелепее..

    Голосовать - 0 | 0 +
    слог
    19.6.2013 в 22:19
    • Верно. Пока говорим по-русски — мы русские. Красота языка в правильности, а заимствования были, есть и будут, но они должны знать своё место, будучи «тенью» чужого. Язык и речь дают много больше видимого глазом и слышимого ухом, и над смыслом летают птицы, и оттуда, ой, много видать чего...

      Голосовать - 0 | +2 +
      Андрей Тюков
      20.6.2013 в 13:24
  • Спасибо, Андрей, за рассказ. Мне очень понравился. Никакой архаики я не приметил.

    Голосовать - 0 | +3 +
    Дмитрий Вересов
    20.6.2013 в 22:03
  • Кстати, недавно перечитывал гениальный рассказ Толстого «Смерть Ивана Ильича». Иван Ильич, всю жизнь живший «как положено» и «соответствуя», только перед смертью понимает, что это все было не то, фальшью, и только освобождаясь, испытывает ощущение полноты бытия и видит свет. Отец Василий, как человек менее грешный, успевает (цитирую А. Тюкова) ощутить эту благодать не в последнюю минуту, но в течение всего последнего дня. А день, как известно, иногда может длиться дольше века.

    Вообще, перефразируя Вен.Ерофеева, можно сказать: больше думайте о смерти — это лучшее средство от самомнения и поверхностного атеизма.

    Голосовать - 0 | +3 +
    Дмитрий Вересов
    20.6.2013 в 22:32
    • Один всю жизнь разбрасывает себя, крошками для незнакомых голубей. Другой хранит хлеб жизни, покуда не зачерствел... Кто прав? Я не знаю. Наверное, оба. Оба и один, потому что оба качества присущи всем, не в равной степени, может быть. Апостол Павел всех делил на «психиков» и «пневматиков». Психики, душевные, — это первый пример. «Пневматики», духовные, — скорее, второй... Мало знающих-то. Потому даём другим, что имеем, и то, чем сами мало богаты. Сказано: что отдал — то твоё... Я думаю, это внешне противоречивое (отдал — так не твоё уж?) суждение следует понимать в обратном порядке: что твоё — то отдаёшь... и тем подтверждаешь наличие.

      А всё приходит в одночасье. В один день. Золотое правило классицизма. А больше и не требуется: «Утром познав Путь, вечером можно умереть» (Конфуций). Можно и ещё быстрее. Вот, идёшь извилистой дорожкой к морю. Долго идти. Вьётся горный «серпантин», кружит вверх-вниз, солнце палит... Какое оно — море? И думаешь, предвкушаешь встречу с ним, и вспоминаешь строки из любимых книг, и рассказы друзей. И вдруг — повернул, и — вот оно: море... И стоишь, смотришь. Нет ни мыслей, ни слов. Море... Можно назвать это «успение» как угодно, слов опять же немало, — катарсис, сатори, озарение... По-моему, это просто — жизнь. Она бывает долгая, на годы, а бывает на одно мгновение. Раз — и всё.

      И уже не прибавить.

      Голосовать - 0 | +3 +
      Андрей Тюков
      21.6.2013 в 13:53
  • Позвольте спросить, уважаемый Андрей, стихотворение «Богородица» -оно дополняет тему этого рассказа? или родилось независимо? Скорее -дополняет.

    Голосовать - 0 | +1 +
    ^
    20.6.2013 в 22:44
    • В каком-то смысле, дополняет, наверное. Хотя, напрямую с рассказом не связано, будучи написано дня два назад (рассказу два месяца)... В каком-то, близком отцу Василию, смысле и понимании красоты. Я думаю, одним из самых главных и самых воздействующих качеств красоты бывает её неожиданность. Она появляется без звонка и предупреждения, и эта внезапная Джиоконда крадёт нас и не возвращает. Красота, любовь, суть проявления вышнего, на мой взгляд. Как вот католики судят о предмете Боговоплощения: Богу было благоугодно явить Самого Себя. Вот так и здесь: было благоугодно явить... Одному явлено, и он замер восхищённый. А другие: и что он там увидел?! «... И ноги разные» (В. Высоцкий). А он видит не ноги, и не лопату и сапоги (как в «Богородице»), он видит сердце и красоту, добро и благоволение, которое может через любого из нас благоявиться.

      И — дополнить.

      Голосовать - 0 | +5 +
      Андрей Тюков
      21.6.2013 в 13:40
  • Хороший рассказ, сочный, как свежеиспеченный надкусанный хлеб. После прочтения наступает какое-то умиротворение. Благость. Принятие жизни какова она есть... Спасибо, Андрей!

    Голосовать - 0 | +2 +
    Олег Мошников
    21.6.2013 в 17:47
    • Есть хорошее выражение: «Тихий ангел пролетел». Вроде ничего и не происходит, а такое ощущение, будто происходит где-то, и ты не здесь, а там, где этот ангел пролетел. В детстве это часто случается, и в старости, наверное, немногим реже: не зря же — «старый да малый»... Может, это мы так вспоминаем? Или, кто-то думает о нас, и мы в такие минуты чувствуем эти мысли, они — как тёплые руки, гладят по волосам, прощают...

      Впрочем, что уж... простивши волосы — по ножницам восплачем...

      За отца Василия (вот так, без кавычек) я второй день радуюсь. Поначалу-то переживал за него. А нынче хорошо.

      Спасибо всем. Спаси вас Отец.

      Голосовать - 0 | +4 +
      Андрей Тюков
      21.6.2013 в 20:33

Для того, чтобы высказать свое мнение, регистрация не требуется.
Но, по желанию, вы можете зарегистрироваться или или войти на сайт
через свой профиль в социальных сетях:

  • Ваше имя *
  • E-mail
  • Сайт
  • Текст мнения *



Мы в соцсетях
Лучшие