Интернет-журнал Республика Карелия

Пьеса для органа

Голосовать -54 | +29 +

Прелюдия

В филармонии чешские мастера монтировали орган. Торопились – ожидался приезд Хрущёва – и попросили двух помощников «с руками и с ушами». Выбор дирекции консерватории пал на меня и моего друга Витьку Микулина. Оркестранты и просто зеваки смотрели, как мы под утробный рёв громадного инструмента меняем наклон пластин резонаторной камеры, добиваясь идеальной темперации. Здесь же на подхвате околачивался душа компании, балагур и острослов Вася Тёмкин. Бывший студент режиссёрского факультета перерос студенческий возраст и нажил себе громкую славу – его  знали все. Кормящиеся около искусства проходимцы интеллигентного вида с пачкой чистых билетов в кармане набирали двух студентов-баянистов, пару-тройку певцов, «хохмача» (конферанс) и делали выездные разовые концерты «для тружеников села». Гвоздём программы непременно был Вася. Приехав, пока суд да дело, он шёл к деревенскому магазину или колодцу, с обаятельной улыбкой вступал в разговоры, а на концерте «на глазах изумлённой публики» с блеском выдавал все сельские сплетни мастерски рифмованными остроумными куплетами. Этим даром он обладал с рождения. Чуть выше среднего роста, стройный, с внешностью своего тёзки Тёркина, он играл на этом и говорил, заходя в курилку: «Перед вами Вася  Тёркин, не найдётся ли пятёрки?» При этом принимал позу своего героя с известной картины Непринцева и крутил самокрутку. Одалживали ему охотно. Учёба на режиссёра у Васи не сложилась в силу разносторонности натуры; он то занимался вокалом, неплохо играя на гитаре, то подряжался художником-оформителем. Не было у него своего угла – он  так и говорил о себе: «Импотент без квартиры» (ни кола, ни двора), хотя первое подвергалось сомнению – многочисленные Васины романы не были тайной. Причиной же отчисления из института явилось пущенное им четверостишье о декане режиссёрского факультета доценте Зеркалове. Доцент подрабатывал на концертах чтением сусальных историй типа «Боцман Бакута» – об удочерении итальянской девочки-сироты русским матросом. Так вот Вася спел d концерте с участием декана:

 

Свет мой, зеркальце, скажи 

  Да всю правду доложи — 

На фиг тебе режиссура?

 Кормит всё-таки халтура!

 

Затем распался его скоропалительный брак, он недолго покуролесил по северам, вернулся, слегка остепенился и возглавил агитбригаду при филармонии. Выгнали его на этот раз за смачное украинское четверостишье на приезд из Киева певицы по имени Бэла, за которой, мягко выражаясь, тянулся романтический шлейф аж до высшего руководства:

 

Дэ тэпэр Дуденко Б?

Хто тэпэр еи ебэ?

Кажуть, що вона пока

У распорядженни ЦК.

 

Не простили ему именно последней строки. Так он опять оказался не у дел, перебивался сельскими концертами, но вскоре стал популярным в «Рабочем полдне» с куплетами на злобу дня. Сатирический жанр, любимый Хрущёвым, мог представить в концерте только Вася. В тщательно выверенном и утверждённом тупом тексте было лишь щенячье тявканье в адрес директора крупного завода:

 

По цехам у нас гуляют, как собаки, сквозняки,

А рабочие выходят на больничные листки.

 

В куплетах был упомянут и факт работы Никиты Сергеевича на этом заводе. Но исполнение! С дозированной блатнинкой, с простецким обаянием и из насыщенной программы концерта внимание премьера привлёк именно этот номер.

После концерта чехи были приглашены «пред светлые очи». Не заквашенные на наших дрожжах, они согласились выслушать благодарность Хрущёва за установку органа только в составе всех её участников, то есть включая меня с Витькой. Так я удостоился рукопожатия. Но главной фигурой за кулисами был не органист Домского собора Хуго Лепнурм, не Арам Ильич Хачатурян и не молодой Юра Гуляев, а опять же Вася!

– Кое-кому неуютно было сидеть в зале! – комментировал Васино выступление бывший слесарь. – Здорово вы, смело! Как вообще у вас обстановка для творчества?

– Спасибо! Хорошо! Вот Владимир Иванович (присутствующий секретарь обкома партии, впервые видевший Васю) помогает, защищает, даёт тематику – лучше  его никто не знает проблемы области! Только вот на работу далеко ездить... –  сокрушался плут.

– А где вы живёте?

– На шахте Абаканова...

– Да, не наездишься, – продемонстрировал Хрущёв знание края — и далее на крещендо:

– Товарищ Дегтярь! Я думаю, вопрос надо решить!

Пауза.

Через неделю Васе дали прекрасную квартиру в центре города. Он, проводя параллель между посещением этих мест в своё время Екатериной Второй  со Светлейшим князем и приездом Хрущёва с Фурцевой, выдал куплет:

 

Раньше матушка давала 

Земли здесь Потёмкину.

А теперь какой-то слесарь

 Дал квартиру Тёмкину.

Фуга

В филармонии монтировали орган. Вертикальными распорками на сцене «пол-потолок» шевельнули ещё довоенные крепежи громадной двухсоткилограммовой люстры. Я, невидимый извне, сижу в резонаторной камере органа и смотрю сквозь овальное окно на сцену, в середине которой стоит «екатерининский» (подарок Фурцевой) рояль.

Старый виртуоз-концертмейстер Евгений Наумович Гурович сидел за инструментом и работал с никому не известным солистом. Богатырского вида парень, стоя у оркестровой ямы, пел в разных интонациях из «Ивана Сусанина»: «Ты взойди, взойди, солнце красное...» – одну из лучших басовых арий. Что-то похожее на суеверный ужас входило в меня, когда даже в полсилы, раскатывая слова, рокотал могучий бас; висюльки на люстре подрагивали. Хотелось выскочить из резонатора, но этого сделать было нельзя – репетирует Евгений Наумович, в зал доступа нет, и солиста он ещё не показывал публике, считая его «сырым».

Месяца три назад бригада «Лекторий – селу» собралась после лекции за сценой втихаря распить бутылку водки, закусить и двигаться восвояси. В зале толкались ожидавшие танцев парни. Вдруг могучий раскат голоса потряс стены, тренькнули оконные стёкла – кто-то из парней дурачился: «Э-ми-ли-и-и-ция!!!» На последнем акцентированном «ция» сухо щёлкнула об пол упавшая с трибуны указка. Евгений Наумович работал с молодым юнгой Штоколовым, знал Нестеренко и Огнивцева, но этот бас превосходил по силе и густоте всё ранее слышанное;  с чувством нашедшего клад он вышел к парням: «Это ты орёшь?» Квадратный детина с покатыми плечами и выпирающим на бычьей шее кадыком немного смутился.

«Это что, – оживились парни, – он у нас стаканы голосом колет! Покажи, Петька!»

Реквизит оказался под рукой. Нащупав голосом резонансный столб воздуха, Петька склонился над стоящим на полировке стаканом... Э-э-у-уа-ах!!! – стекло тонко звякнуло и пошло косой трещиной.

Появление Петра в консерватории стало сенсацией. За дверью, где концертмейстер занимался со своим питомцем, толпились и студенты, и преподаватели – красивейший октавный бас поражал воображение. «Огранка бриллианта ещё не окончена», – сухо отвечал маэстро на просьбы показать солиста на публике. Профессионал, добрейший человек высокой порядочности, Евгений Наумович был камертоном музыкальной культуры и требовательности.

Буфетчица филармонии записывала на него по просьбе забегавших выпить рюмку-другую оркестрантов или хористов небольшие суммы, которые он гасил в конце месяца, не вдаваясь в точность не всегда возвращаемых долгов.

Я с трепетом слушал «Старого капрала» Мусоргского, когда в зал ворвалась, оттолкнув охранявшую дверь билетёршу, бывшая продавщица пивного ларька, принимающая товар и деньги от уходящей в декретный отпуск буфетчицы филармонии.

– Напьют, напьют, а платить за вас будет Пушкин? – визгливо крикнула фурия, закончив сольную партию упоминанием национальности концертмейстера. Евгений Наумович вскочил, как подброшенный катапультой, и вне себя от гнева ринулся в тёмный провал зала; Петька удержал его от падения в оркестровую яму... а мгновением позже падает с потолка люстра и в щепки разносит рояль и стул, на котором сидел пианист...

На немедленно возникшем шумном импровизированном банкете новорождённый маэстро говорил буфетчице: «Ко мне ректор консерватории не мог войти в зал... Екатерина Алексеевна ожидала, когда я закончу репетировать... И как это вы осмелились?!»

Год спустя искренне плакала продавщица пивного ларька, поддерживаемая Петькой, когда филармонический оркестр играл Шопена над свежей могилой музыканта. А бриллиант бессовестные алчные дельцы разменяли на мелочь – вернувшись из армии, я узнал, что Петька под пьяный гомон забегаловок колет на спор утратившим красоту голосом стаканы. Петька, который мог стать украшением и гордостью русской сцены...

Финал

В филармонии чешские мастера установили орган и уехали. У меня остался один из ключей от резонаторной камеры инструмента, я заблаговременно туда проникал и, невидимый из зала, смотрел любой концерт. Так я стал свидетелем закрытого просмотра одного актёра в роли Ленина. Впечатление было потрясающим – грим и одежда были безукоризненны; жесты, позы, взгляд – всё соответствовало привычному образу боготворимого идола. Эффект усиливался текстом хрестоматийных работ вождя и монологами из погодинских пьес. Читал актёр великолепно. Дали занавес, немногочисленная элитная публика разошлась, а на сцену проследовало обкомовское и театральное начальство – жали артисту руку, восхищались. Я, боясь быть обнаруженным, чувствовал себя неуютно в тесном резонаторе, но решил сидеть уж до конца – не выскакивать же мне, как чёрту из табакерки. А Ленин был настолько Лениным – проницательным, строго-ироничным, что видавшие виды обкомовские зубры робели под его взглядом.

«Но у нас же национальный театр, а ваша роль узкоспецифична, так сказать, и образ воспринимается только на русском языке», – говорили актёру во время обсуждения его просьбы о работе.

«Вы, батенька, близоруки, – последовало ленинское возражение. – Не видеть архиважности восстановления шахт и угледобычи значит не видеть главного условия восстановления промышленности на юге страны... Стоят заводы Юзовки и Мариуполя, Макеевки, Краматорска и Луганска... Уголь – хлеб промышленности...» И далее уже обычным голосом: «Мне кажется уместным прочитать эти и другие ленинские слова на заводах, в нарядных шахт. Они актуальны». Так Сергей Дунаев был принят в театр на высшую ставку, оставшись в своём амплуа.

Вторая и последняя моя встреча с Дунаевым произошла на конфетной фабрике, где я руководил самодеятельностью. Хотя Ленин и не писал о конфетах, артиста пригласили по случаю вручения коллективу переходящего знамени отрасли. Встречен актёр был любезно – сам директор повёл его в шоколадный цех и вручил представительский набор лучших конфет. Попутно гостю рассказывали о производстве, девушки-работницы в перепачканных шоколадом халатах с озорным любопытством смотрели, как знаменитость, вежливо восхищаясь, пробует продукцию. Но гораздо больший интерес проявил гость к поточной линии конфет с ликёро-коньячным наполнением. Воздав должное и этим сортам, он вступил в беседу с красивой женщиной-операторм, которая немного погодя незаметно сунула ему пластмассовую ёмкость.

И вот мы сидим в небольшой комнате за сценой. В отгороженной простынями половине переодеваются мои артистки, я, не теряя времени, потихоньку разыгрываюсь, а Сергей Дунаев около небольшого столика у окна гримируется. Рядом с флаконом с клеем стоит классическая гранёная стопка, актёр наливает в неё понемногу, выпивает не сразу, смакуя процесс; в жестах его проскальзывает неуверенность.

– Сергей Савельевич, – говорю я несмело (чёрт дёрнул за язык). – Может, вам не стоит пить до концерта – после будет банкет, мы с вами выпьем...

Актёр, откинув голову и прищурившись, вальяжно повернулся и стал внимательно меня рассматривать.

– Ты кто такой? Нет, я спрашиваю, кто ты такой? – с пьяной риторикой спросил он, будто только что меня заметил. – Ты сцену видел? Ах, да, по телевизору... «Мы с вами выпьем — ха-ха-ха!» – он театрально рассмеялся. – Да Фидель Кастро считает за честь выпить со мной, слышишь, ты, гармонист свадебный!

Девчонки за простынёй притихли. Артист вошёл в кураж – шлея под хвост попала, как сказала бы моя бабушка.

– Это я донёс великий образ до современников! Щукин, Каюров и другие ваньки-встаньки со Кирюхой со Лавровым – карлики!  Карл – это я! Ну, ещё Штраух, может быть...

Успокоить артиста удалось с трудом. Мрачно замкнувшись в себе он, хлопнув полную стопку, повязал галстук в горошек, назвал меня мудаком и вышел за кулисы; мы тоже подтягивались – выступали вторым номером. Мой хулитель ошибся: я видел сцену, от платформы грузовика на полевом стане до Кремлёвского зала, как участник декады в Москве с армейским ансамблем объездил Союз, аккомпанировал Зыкиной. Но того, что произошло на сцене фабричного Дома культуры, я действительно не видел – на сцену нетвёрдой походкой, с глуповатой улыбкой и рукой под мышкой, в кепке набекрень вышел пьяный Ленин. В зал упала шоковая тишина.

– Товарищи! – начал было актёр, но первым опомнившийся председатель месткома под руку уволок сопротивляющегося вождя за кулисы.

– Играй быстро! – на ходу распоряжался он. – Пошёл второй номер, девки, на сцену! После «Ты Россия моя, золотые края» объявили, что актёру стало «плохо с сердцем», помощь оказывается и, если врачи разрешат, он прочтёт монолог из пьесы Погодина «Человек с ружьём» в конце программы.

Паспорт у меня забрали на вахте в здании КГБ. Следователь в штатском спросил в лоб:

– С какой целью вы напоили артиста Дунаева?

– Да я его не поил...

– Ну-ну. Не понимаешь, где находишься – перешёл следователь на «ты». На фабрике – свой человек, работаешь четвёртый год, все, так сказать, ходы-выходы... Конфеты выносил? А? Там и коньяки-ликеры пей-не хочу. А? И что ж, ты ему не налил?  А?

В короткой объяснительной записке я написал, что источник получения спиртного мне неизвестен. Спускаясь по лестнице, чувствовал себя виноватым, даже провокатором, коим назвал меня следователь. «Сидел рядом и не пил?» – удивлялся он.

Второй визит был коротким.

– Скажите вашим девушкам спасибо, прочтите, что они написали, – пожилой подполковник протянул мне бумагу.

«Наш руководитель отговаривал артиста пить, но в ответ получал оскорбления и был назван нехорошим словом...»

Всё проходит. Остаётся великая баховская гармония и гармония мироздания. Я сижу в зале. На сцене под потолком новая люстра, звучит органная месса. Бедолагу-артиста я больше не видел, ключ от резонаторной камеры сдал. От греха подальше.

 

Оулу, 2005

  • Этот рассказ понравился мне гораздо больше первой публикации. Может быть, потому, что в нем присутствует юмор.

    Голосовать - 0 | +3 +
    student
    24.7.2013 в 10:19
  • Понравился рассказ, прочитала на одном дыхании. Осталось послевкусие. Спасибо. Хорошо написано.

    Голосовать - 0 | +3 +
    Катерина
    24.7.2013 в 11:23
  • Правда, рассказ хорош.

    А «Старый капрал» попал к Модесту Петровичу для усиления фантасмагоричности?

    Голосовать - 0 | +1 +
    24.7.2013 в 13:51
  • От Боготола до Эмиратов

    Известен всем Виталий Довлатов... :)

    Спасибо, филармонические байки (рассказ?) всегда выигрышно смотрятся. Интонации знакомые, но... «тоже не беда» (с). Отсылка, быть может мнимая, к источнику культуры не проходит даром :)

    Голосовать - 0 | 0 +
    Андрей Тюков
    24.7.2013 в 15:04
  • Спасибо!

    Второй раз читаю Вами написанное с удовольствием! «Легко и складно» — ценю Вашу высокую культуру.

    От себя добавлю — из одного дальнего областного театра исполнителя

    роли Ленина отправляли в творческую командировку в Москву, ознакомится с оригиналом.(посетить Мавзолей).

    Голосовать - 0 | +5 +
    Марков
    24.7.2013 в 18:09
  • Написано довольно живописно, читается с аппетитом, но несколько настораживает лёгкость, с которой автор обращается с советской (сейчас и так всеми истоптанной и загаженной) историей. Дедушка Ленин, скажем, для кого-то, может быть, до сих пор идеальный комический персонаж, но почему бы не поискать для своих юмористических опытов достойную кандидатуру среди современных «героев»? Причём можно бы и местных каких-нибудь деятелей взять в прототипы. Или у вас там «в эмиграции» вообще не о ком (и не для кого) сатиру и всё остальное писать? Все до такой степени «положительные», что и плюнуть некуда – разве что обратно на родину «через кордон»?

    И, конечно, предшественников (не помню уж, кто там вообще считается «основателем жанра») проглядывается много. Эстрада она и есть эстрада: кто у кого что взял и куда приложил – не всегда и разберёшь.

    Голосовать - 0 | 0 +
    ded pavlo
    30.7.2013 в 07:32
  • В комментария «Республики» отчетливо прослеживается омерзительная традиция — одним из аргументов критической оценки материала является намек на то, что автор "чуждый НАМ человек..... "

    Фукс — за 33 бакса продался, Бернштейн — старший за евро, а вот Чапкович — просто «не наш человек».(я уж не пишу про Арви Пертту —

    он- то за чечевичной похлебкой хлебая в Финке «очерняет).

    Так вот — когда появляются подобные записи на скрижалях „Республики“ — непременно присутствует так слово „НАМ“.

    То есть и мне тоже, по мысли комментаторов, недоверчиво к „бросившим родину“».

    Я лично, персонально, доверяю талантам, уму, честности, принципиальности, а не географическому нахожденияю авторов.Поэтому прошу — господ кузнечикоподобных

    при употреблении слова «нам» — непременно добавлять — не всем — имеются и исключения.

    С уважением к г.Чапковичу.

    Голосовать - 0 | +3 +
    Марков
    5.8.2013 в 07:51

Для того, чтобы высказать свое мнение, регистрация не требуется.
Но, по желанию, вы можете зарегистрироваться или или войти на сайт
через свой профиль в социальных сетях:

  • Ваше имя *
  • E-mail
  • Сайт
  • Текст мнения *



Мы в соцсетях
Лучшие