Интернет-журнал Республика Карелия

Пульчинелла

Голосовать -34 | +28 +
Иллюстрация: http://tisk.org.ua/

Иллюстрация: http://tisk.org.ua/

В новом выпуске «Абзаца» — два рассказа Ростислава Мошникова в духе комедии дель арте. Читайте и комментируйте!

Пьеро

— Пьеро, ты меня слышишь? — спросила Лучинда, оторвав голубые глазки от края бездны, сливавшейся с иссиня-черным небом. Очередная звезда с визгом рухнула вниз, оставляя после себя меркнущий шрам в абсолютной черноте.
Грустный клоун кивнул и вытер нос длинными рукавами своей огромной белой мешковатой рубахи.

— Ты так молчалив. Ты всегда молчалив. Я не понимаю, почему тебя зовут клоуном, ведь ты же никого не смешишь?

Пьеро пожал плечами и беззвучно вздохнул.

— Молчишь. Ты всегда молчишь. Почему? Моё присутствие тяготит тебя?
Пьеро так усердно замотал головой, что колпак с черным помпоном на макушке съехал ему на глаза.

— Тогда я не понимаю. Каждый день ты приводишь меня сюда. Мы сидим на траве, свесив ноги в пропасть, смотрим, как падают звезды, я что-то говорю, а ты молчишь. Неужели ты думаешь, что так может продолжаться вечно?
Пьеро, нервно кусая нижнюю губу, бросил отчаянный взгляд на капризную девушку, прежде чем в очередной раз опустить глаза вниз.

Лучинда заметила, что это без сомнения было отчаяние, однако оно имело абсолютно другой оттенок, нежели отчаяние, которое она видела вчера или позавчера. Оно напоминало пустоту, растелившуюся за краем обрыва. Только в этой пустоте не мерцала ни одна звезда.

— Послушай, Пьеро, мне очень нужно с тобой поговорить. Поговори же со мной. Пожалуйста. – Лучинда умоляюще смотрела на Пьеро.

Грустный клоун открыл рот, силясь сказать что-то, но слова предательски застряли в горле. Девушка отвела от Пьеро жалостливый взгляд.

— Тогда просто послушай. Я знаю, ты меня поймешь, ты всегда понимаешь, – переходя к главному, заговорила Лучинда.

Пьеро кивнул и снова устремил взгляд на падающую звезду. Хотя у Лучинды возникло такое чувство, что он никогда не смотрел на звезды, он смотрел на то, что за ними. Он смотрел в пустоту.

— Я давно тебя знаю, – начала девушка.– Ты и я — хорошие друзья. Поэтому ты должен знать, что я… ухожу.

Пьеро вздрогнул и повернулся к Лучинде со встревожено-непонимающим взглядом.

— Я встретила одного… человека. Он мне нравится. Он хороший и обходительный. И мне с ним весело. Его зовут Арлекин. Он предложил меня уехать, и я согласилась.

Лицо Пьеро на мгновение исказила гримаса ужаса, а глубоко в зрачках бликом отразился страх, спустя мгновение померкший в черноте глаз. По крайней мере Лучинде так показалось.

— Я должна уйти, я не хочу закончить жизнь тут, сидя на краю бездны и наблюдая падения звезд. Ты всегда был мне другом, Пьеро, но мне придется оставить тебя одного. Так будет лучше.

Пьеро закрыл лицо руками и замотал головой, открывая и закрывая непроизвольно кривящийся рот. Казалось, будто Пьеро пытается укрыть тонкими дрожащими рукавами  те чувства, что прятались за белым, безликим гримом. Чувства, что прорвались, словно плотина, и с невероятной скоростью сменяли друг друга на изможденном лице.

— Я пойду, – решительно сказала Лучинда, поднимаясь на ноги.

Пьеро, вскочив, схватил её за руку. Глаза его необычно блестели влагой и выражали неприкрытые сожаление и панику.

Лучинда резко развернулась, вырывая свою кисть из холодной руки Пьеро.

— Отпусти! Ты слишком холодный! – она вскрикнула, но быстро смягчила голос. —  Пойми, я не могу сидеть тут целую вечность, я хочу жить, понимаешь, жить! Арлекин за мной присмотрит. С ним я ничего не боюсь. Я это поняла сразу, как только его увидела. Это судьба. Я ухожу. А ты остаешься. Прости, что так все получается. Мне пора, Пьеро.

Пьеро покачал головой и протянул к Лучинде руки.

— Нет! Перестань быть таким эгоистом! Подумай обо мне! Пойми, я не хочу тут оставаться.  Ты всегда был и будешь моим другом, но этот мир пресен, твой мир мне пресен! Мне осточертели эти звезды, эта бездна и этот обрыв у края черт знает чего! И ведь ты ни разу не заговорил со мной! Даже сейчас, когда я покидаю тебя, тебе нечего сказать! Ты молчишь. Прости, но я всё решила. Арлекин ждет меня…

Пьеро прятал глаза за полузакрытыми веками. Лишь на мгновение Лучинда уловила прямой взгляд печального клоуна. Сожаление, боль, вина, и что-то еще. Что-то такое, чего она никак не могла понять. Словно блик солнечного зайчика, что-то мелькнуло в глубине и снова ушло на дно потемневшего взгляда.

— Скажи хоть что-нибудь, пожалуйста.

Пьеро открыл рот, зашевелил губами. Чувство было такое, что он произносит слова, но слов слышно не было. Будто ночь, висящая у края мира, срывала их в секунду и бросала в пропасть, как звезды.

— Прощай.

Она развернулась и зашагала босиком по траве, туда, где её уже ждал возлюбленный Арлекин. Она не оборачивалась. А Пьеро лишь смотрел ей вслед своим безмолвно кричащим взглядом, полным вечной скорби, и по щекам его текли холодные слезы.

Слёзы струились по белому гриму, оставляя неровные соленые шрамы. Пьеро упал на колени, уронив лицо в длинные свисающие рукава. Затем, подняв заплаканное лицо, он откинул голову назад, расправив руки в стороны, и беззвучный вопль разорвал бездну, устремляясь к очередной звезде, покачнувшейся на небосводе...

Два дюжих чудаковатых человека в заляпанных клоунских трико, в рыжих париках, огромных хлюпающих желтых башмаках и камзолах, сшитых из лоскутков различной одежды, поднялись из-за края обрыва. Путаясь в своих аляповатыми нарядами, совершая вроде бы неуклюжие телодвижения, как это мастерски умеют все уважающие себя клоуны, они начали сворачивать узкую канатную лестницу, по которой попали сюда.

— Наш клиент? — спросил один размалеванный солнечными красками циркач у другого.

— Наш, – после краткого молчания утвердительно качнул тремя подбородками второй веснушчатый дородный клоун. – Иди сюда, голубчик, вот так…

Клоуны схватились за рукава белого камзола несопротивляющегося Пьеро и, скрестив ему руки, завязали за спиной крепким узлом.

— Потащили?

— Потащили.

Волоча обмякшего Пьеро под руки по траве, клоуны двинулись вдоль обрыва.

— Не переживай. Срастется, забудется. Всегда так было. Мы тебя подлечим.

Так языком трепать будешь, как никогда не трепал. Вон он как у тебя за зубами распух, со всех щелей лезет. Ха. Шутка. Ладно-ладно. Сделаем мы из тебя нормального задорного парня. Будешь как Арлекин. Тоже нашим клиентом был, кстати. И ничего, срослось…

Пьеро не слушал добродушного клоуна, он просто смотрел в бездну звезд, а точнее на одну единственную звезду, которая сорвалась со своего места в черноте и ухнула за край, оставляя после себя очередной быстро заживающий шрам на теле бесконечной тьмы.

Пульчинелла

Старый, с обвисшими облезлыми боками, искусанный блохами, пес-шарпей высунул морщинистую морду из-под сложенного домиком куска картона и сочувственным взглядом окинул старого Доктора.

Доктор сидел, прислонившись к облупленной, давно не штукатуреной стене переулка, и, укрывшись истерзанным пледом, дрожащими руками, бережно перелистывал страницы старого фотоальбома с пожелтевшими снимками.

«Опять вспоминает…» — подумал пес, целиком вылезая из-под куска картона, чтобы присесть рядом с Доктором.

— А... Ты уже проснулся, Пульчи, – возвращаясь из далеких коридоров памяти, в которые его каждый раз затягивали  жухлые фотокарточки, произнес заросший седоватой небрежной щетиной Доктор и потрепал пса по плешивой голове своей мозолистой рукой с тонкими пальцами.

Пес ответил легким поскуливанием и ткнулся мокрым носом в огрубевшую ладонь Доктора.

Пульчинелла много раз задумывался о том, считается ли Доктор его хозяином. И пришел к выводу, что, скорее всего, нет. В конце концов, когда Доктор пришел в подворотню, Пульчинелла уже давно жил здесь, так что, вероятнее, его стоило считать арендатором, оплачивающим псу-владельцу территории, взносы подкормкой. Хотя в глубине души шарпей воспринимал своего сожителя как отличного товарища да, пожалуй, единственного. Однажды Доктор даже достал какие-то таблетки, когда Пульчинелле было очень плохо. Заставлял глотать их, говорил, что хоть они и гадкие, но помогают, и ведь действительно помогло. В общем, на подобное соседство пес не жаловался.

Доктор положил фотоальбом себе на колени, чтобы и Пульчинелла мог увидеть в сотый раз одни и те же фотографии под тяжкие вздохи человека. Хотя пес и не возражал. Ему, скорее всего, было всё равно. Очевидно, Доктору доставляли какое-то неописуемое удовольствие лицезрение этих странных картинок на бумаге и последующая меланхолия, и пусть. Да и делать всё равно в переулке нечего.

Когда с неба начали падать и со стуком разбиваться о землю первые капли дождя, Доктор бережно закрыл фотоальбом и спрятал его на дно изувеченного временем чемодана, где лежало всякое барахло, мало интересовавшее Пульчинеллу.

— Ну что, Пульчи, старая гармошка, охраняй место, – устало вымолвил Доктор и потрепал грубую складчатую шкуру пса, когда-то имевшую рыжий окрас, но ныне полную серебра. — А я пойду, поищу чего-нибудь на ужин, – с тяжелым кашлем закончил фразу старик, поднимаясь на ноги.

Пес, склонив на бок голову, тяжело просипел что-то в ответ и забился обратно под свою картонку.

Пульчинелла лежал на чуть влажной земле, прикрыв уставшие глаза, и вспоминал своим собачьим умом фотокарточки, как их называл Док. Люди — маленькие и большие —  в разных местах. Чаще всего попадались фотокарточки некой женщины с миниатюрным существом на руках, похожим на завернутую в тряпицу колбасу. Но, умудренный годами уличной жизни, Пульчинелла знал, что это всего лишь людские щенки. Чем дальше Доктор листал свой альбом, тем более странными и большими становились в нем люди. На определенных картинках  человек странно напоминал Доктора, только был он несколько моложе, крепче, более счастливый и прилично одетый. Сразу видно, от него не несло тухлятиной и плесенью, как от Дока. Хотя что он, обычный пес, понимает в этом? Но Пульчинелла готов был поклясться, что некоторых из запечатленных на снимках людей он точно уже где-то видел.

Дождь, барабанивший по картонной крышке собачьего дома, умиротворенно действовал на старого шарпея.

И точно, где-то видел. Кажется тот, что всё время появлялся в самом конце альбома, на последних карточках, похож на того типа, с которым как-то раз виделся старик Доктор.

Тогда Пульчинелла и Доктор как раз искали вещи и еду в мусорных контейнерах ближайшего парка, когда мимо проходил этот самый человек с фотокарточки, только более рослый. Это наверняка был он, так как Доктор узнал его.

— Сынок, привет. Ты так вырос, я и…

— Ты? Гм. Добрый день, что вам нужно? – резко ответила персона с фотокарточки.

— Просто подошел. Мы так редко видимся, и внучки….

— Вы сами виноваты в случившемся. – Человек каждые пять минут смотрел на тускло блестящие под солнцем часы, будто куда-то торопился.

— Знаю, послушай, я всего лишь хотел…

Персона с фотокарточки достала бумажник и, вынув оттуда деньги быстро, словно боясь, что кто-нибудь увидит, сунула их старику в руку.

— Мне некогда. Я тороплюсь. Держи, на выпивку хватит, – морщась, ответил человек и быстро двинулся прочь по парковой аллее.

— С-спасибо… — ответил Доктор, сжимая дрожащей рукой мятые бумажки.

Хотя Пульчинелла чувствовал своим животным нюхом, что не того хотелось его сожителю по подворотне. Хотя люди часто ведут себя странно. Да и как он, обычная дворовая собака, хоть и с породистым прошлым, мог помочь старику? Зато пес помнил, что весь последующий месяц у них была настоящая еда, а не те помои, что были обычно.

Пульчинелла высунул морду из своего убежища, когда дождь закончил свою симфонию, основательно намочив коробку, и удалился играть в другое место. Доктор так и не пришел. Не пришел он и завтра. И потом. Спустя некоторое время Пульчинелла заметил, что чемодан Доктора, где тот хранил свои тряпки и фотоальбом, тоже исчез. Зато вся еда, которую старик держал при себе, оставалась на месте.

Спустя неделю после исчезновения соседа Пульчинелла всё так же лежал под своей картонной крышей и лениво-грустным взглядом смотрел в пустоту переулка. Сам себе пес сказал, что ему всё равно, хотя в глубине своей собачьей души он надеялся, что с Доктором всё в порядке. И если так оно и есть, Доктор не забудет  старого пса, с которым ютился в тесной подворотне. Возможно, он даже принес ему настоящей колбасы. Хотя кто этих людей разберет.

Дождь в очередной раз решил совершить свою послеобеденную прогулку по городским улицам, дворам и закоулкам, очевидно, готовясь выступить со своим мокрым оркестром на бис. Тяжело вздохнув, облезлый старый пес снова спрятал грязный мокрый нос под спасительный кусок картона, сложенный треугольником,  и — уснул.

  • Настолько трогательные и душе выворачивающие истории... И под погоду и под настроение. Спасибо, Автор! Здорово...

    Голосовать - 0 | +4 +
    Катерина
    26.7.2013 в 12:19
  • Стильно.

    Голосовать - 0 | +2 +
    *
    26.7.2013 в 20:46
  • А ведь понравилось, особенно второе, где встретилось такое смачное : «... это всего лишь людские щенки». И тональность удачная. Спасибо!

    Голосовать - 0 | +9 +
    Леонид Вертель
    27.7.2013 в 20:18
  • Это не обычная «альбомная пачкотня» начинающего автора. К заметным достоинствам отношу хотя бы то, что юноша не старается выглядеть лучше, старше, значительнее и умнее, чем на самом деле есть. Нотка доверительной откровенности пробивается сквозь все «общие места» довольно бродячих сюжетных линий. И юмор – свой, не поддельный – скрашивает заведомо ходульные конструкции театральных декораций. Работы носят, разумеется, ещё ученический характер, но при обретении и наращивании собственного житейского (не книжного) опыта успехи и в литературных делах появятся непременно. Удачи!

    Голосовать - 0 | +4 +
    ded pavlo
    30.7.2013 в 08:31
  • Эх, Лучиндушка...

    «В городском саду по соседству играл оркестр и пел хор песенников. Когда Вера Иосифовна закрыла свою тетрадь, то минут пять молчали и слушали „Лучинушку“, которую пел хор, и эта песня передавала то, чего не было в романе и что бывает в жизни» (А. Чехов, «Ионыч»).

    Автор пишет о том, что бывает в жизни, но пишет таким языком и в такой манере, что кажется, не бывает.

    Маскарад — не такое простое дело. Надевает маску один человек, снимает — уже другой, непохожий... Хорошо бы и автор, часть пути пройдя в масках, однажды вышел из маскарада самим собой. Мне это не кажется невозможным: задатки — есть...

    А. Чехов страшный писатель. Это такой преодолённый Гоголь, с болезненным, преувеличенным вниманием последнего к слову (Петрушка в «Мёртвых душах» — чем не автошарж?). Если из «Шинели» вышли все до Чехова включительно, то из Чехова — всё, что было после...

    PS. В двух процитированных предложениях дважды встречается слово «пел», а также «песня» и «песенников». Да любой уважающий себя стилист удавился бы от такого... преступления :)

    Голосовать - -1 | +1 +
    Андрей Тюков
    30.7.2013 в 14:24

Для того, чтобы высказать свое мнение, регистрация не требуется.
Но, по желанию, вы можете зарегистрироваться или или войти на сайт
через свой профиль в социальных сетях:

  • Ваше имя *
  • E-mail
  • Сайт
  • Текст мнения *



Мы в соцсетях
Лучшие