Интернет-журнал Республика Карелия

Синие дали

Яна Жемойтелите 2 августа 2013
Голосовать 0 | +30 +

В новом выпуске «Абзаца» — рассказ о том, где искать вдохновение. Писатель о писателе.

Озаботившись новым сюжетом, который день за днем точил изнутри, Пустырников надумал снять домик в деревне и погрузиться в одиночество, которого так недоставало в городе. Хотя на службу по причине сокращения ходить было не нужно, но все что-то отвлекало. Вернее, он сам искал причину, боясь признаться, что работа почему-то не шла.

Осень нагрянула внезапно, бурно и даже немного грубо, как деревенская родственница — с грудой сочных разноцветных плодов и поздних цветов, заполонивших город. Следом промозглый ветер выдул остатки листьев, и воцарилась короткая пауза предзимья. Тогда Пустырников решил, что тянуть дальше нельзя: именно сейчас можно очень дешево снять опустевший домик и плотно заняться писаниной, пока есть время и деньги: платить должны были еще два месяца. Упаковав ноутбук, некоторые теплые вещи и набор продуктов на первые дни, он стартовал с автовокзала в деревню  Синерма, которая привлекала исключительно названием. За сочетанием букв мерещились синие дали и что-то еще — ярко-голубое, внезапное…

Впрочем, действительность оказалось серой, размытой затяжным дождем, который не кончался уже двадцатые сутки, — по выражению беззубой старухи в мужском пальто, вросшей в лавку на автобусной остановке. Бабка сидела там вторую неделю, потому что дома Семка, вернувшись из заключения, постоянно слушал рок-музыку. «Благо, в тюрьме хоть пить бросил. До того закладывал кажный день», — высказавшись, бабка умолкла и вперилась взглядом в кромку леса, который рисовался вдали, за дорогой, за коростой крыш. Пустырников тоже посмотрел в сторону леса, но ничего особенного не приметил. И, поскольку бабка продолжать разговор не собиралась, некоторое время соображал, как бы лучше к ней обратиться. Наконец придумал:

— Уважаемая, тут случаем  дом или комнату никто не сдает?

— Дом? — бабка вышла из оцепенения, беззвучно подвигала губами, потом ответила: — А ты никак снять хочешь, сынок?

— Я писатель. Мне больших удобств не нужно…

— Ну, пошли тогда, — бабка, крякнув, поднялась и без лишних расспросов заковыляла вперед, слегка припадая на левую ногу.

Пустырников двинул за ней, еще не зная, как к этому относиться. Вроде бы сразу повезло. А с другой стороны, если Семка слушает рок-музыку…

— У меня флигелек отдельный. Утеплишь — и живи себе, — как бы подслушав его сомнения, успокоила бабка.

— А сколько возьмете? — поинтересовался Пустырников. Еще оставалась возможность отказаться.

—  Ну, поговорить если, особенно вечером, — невпопад ответила бабка.

— Нет, я спрашиваю, сколько.

—  Жиссь свою тебе расскажу — и нам том спасибо.

— То есть… бесплатно, что ли?

— Еще по хозяйству поможешь когда. Семка-то у меня все музыку слушает…

Пустырников плелся за бабкой с таким чувством, что здорово влип. Потом, когда они вышли на центральную улицу, на которой единственно еще сохранились фонарные столбы, Пустырникову показалось, что деревня необитаема. Жителей было не только не видно, но и не слышно. Не лаяли псы, не звучала пила, хозяйки не перекидывались репликами через покосившиеся заборы. Только ведро с картошкой, оставленное у щербатой калитки, свидетельствовало о жизни.  Мимоходом  родилась фраза: «Бледно-розовая картошка, бесстыдно открытая чужому глазу, напоминала голое тело…» Фраза понравилась. Такая не могла бы родиться в городе, поэтому Пустырников успокоился.

Бабкин дом выглядел снаружи вполне прилично, да и внутри оказалось аккуратно. Крашеные полы прикрывали разноцветные дорожки, герани пылали на окнах, и страстное их цветение стыдливо прятал пожелтевший тюль…

— Так Семка-то где? — почти по-свойски спросил Пустырников.

— У себя закрылся, — хозяйка кивком указала на дверь, ведущую в другую половину дома. —  Ну, вещи покуда здесь положь, и пошли флигелек смотреть.

Пустырников с сожалением покосился на ноутбук, который предстояло оставить без присмотра на некоторое время, но взять его с собой постеснялся.

— За что сын-то сидел? — на всякий случай уточнил он уже на крыльце.

— Да за разбой. У нас за другое не содят.

Пустырников содрогнулся, но возвращаться все же не стал.

 

Флигелек смахивал на крашеный курятник с малюсеньким окошком, облюбованным пауками. Внутри разило сыростью и ветхим тряпьем.

— Порядок наведешь, и живи себя,— бабка мимоходом смахнула со стола  окаменевшие куриные кости.

— А электричество есть? — упавшим голосом спросил Пустырников.

— Электричество мимо счетчика, пали сколько хошь, —  щедро отозвалась бабка. — Шмотки сюда перетащи, и чё еще-то нужно?

— Погодите, а отапливается домик как?

— Дак это… обогреватель я тебе дам. Электричество, говорю, бесплатно.

Пустырникова почему-то охватила огромная робость. Не поздно было извиниться и попробовать подыскать жилье поприличней, но — в хорошем месте платить за постой денег не хватит. Да и в конце концов, в любой момент можно съехать.

Выпросив у бабки ведро и веник, он убрал поверхностную грязь, наносил с колонки воды — благо, было недалеко, раскочегарил ржавый обогреватель с открытой пружиной, и, накипятив воды на разбитой плитке, наконец устроился перекусить. До морозов можно было продержаться, хотя тянуло безбожно из всех щелей, особенно с полу, и Пустырников пожалел, что не прихватил с собой шерстяные носки.

В голове роились какие-то фразы — про пауков на окошке, про герани, стыдливо прикрытые тюлем… Фразы  неплохие, занятные, но — разрозненные, вдобавок они еще и не вписывались в сюжет. Проглотив, почти не жуя, горячую лапшу, Пустырников осторожно подумал, а вдруг его сюжет давно пережил себя, как эти замызганный обогреватель и плитка с  искрящим проводом… Заморив червячка, он все же повеселел и, раскрыв ноутбук, решительно отстучал: «На окнах пылали герани, стыдливо прикрытые от посторонних глаз пожелтевшим тюлем…»

Бабка нарисовалась за окном, похожая за драного зяблика. Через мгновение она на сквозняке впорхнула внутрь с каким-то кулечком.

— Ты пиши, пиши, я просто тута посижу. А позже чаю с пряниками попьем.

В кулечке, свернутом из желтой газеты, обнаружилась пара заскорузлых пряников. Бабка вынула из кармана пальто мятые пакетики чая и уселась за стол прямо напротив Пустырникова.

— Я тихо посижу, не помешаю. Семка-то опять музыку слушает.

— А можно у вас ветоши взять, тряпья какого-нибудь, — спросил Пустырников, потому что рабочий настрой испарился. — Щели заткнуть по периметру.

— Дак старых одеял в сарае полно. Отсырели малость, но тебе ж не укрываться. Супруг мой покойный Николай Васильевич на складе в гарнизоне работал. Паек получал, и насчет белья  — наволочки новые приносил, подштанники тоже хэбэ. Я в них по сю пору хожу. Нынче-то все синтетика…

— Что ж, давайте чаю попьем, — Пустырников понял,  что так просто от  хозяйки не избавиться. — Только вы пакетики свои уберите.

Он брезгливо отодвинул бабкину скомканную заварку и достал из рюкзака городской запас. Попутно смекнул, что завтра не мешало бы наведаться в магазин.

Бабка пила, шумно отхлебывая из блюдца, окуная в чай пряники, отведать которые Пустырников так и не решился.

Муж-то мне хороший достался, пил только здря. Светка маленькая была… Светка — дочка наша покойная. Так вот он Светку-то на озеро повел, она купаться полезла, а он к бутылочке на берегу приложился. Очнулся — а Светки нет...

— Что значит нет? — уточнил Пустырников.

— Утопла, — бабка пояснила спокойно и закусила пряником.

Пустырников вздрогнул.

— А другой раз, Семка в школу уже ходил, Колька мой с папиросой уснул, ну и матрас евоный задымился. Хорошо, я с улицы увидала, что дым валит.

— Вы говорите, хороший муж вам достался? — Пустырников усмехнулся в чашку.

— Дак… в поселке уважали его. С получки конфет приносил. Себе маленькую брал, нам — кулек карамели. «Красная Москва» называлась.

— Это духи «Красная Москва», — зачем-то поправил Пустырников.

— И духи однажды подарил на Восьмое марта, — подхватила бабка, звучно прихлебнув из блюдца. — Семка только злой у нас. До тюрьмы еще кажный день пил.

— Ну, значит, на пользу тюрьма пошла, — Пустырников ответил сухо и принялся убирать со стола, давая понять, что разговаривать больше не о чем.

Бабка вроде догадалась об этом. Засобиралась, кряхтя, и напоследок уже в дверях сказала:

— Ты гляди: печка-то моя когда задымит, — она кивком указала на обогреватель, — так ты ее сразу из розетки выдерни.

Когда она ушла, Пустырников попробовал что-то еще пописать, но тема не шла. В голове вертелась девочка, которую по пьянке загубил собственный папаша, уважаемый в поселке человек… Потом рухнул чернильно-синий вечер. За дверью непогода завывала так, что флигелек  ходил ходуном, и ничего другого не оставалось, как устроиться на железной кровати в углу, уложить куртку поверх одеяла и слушать, слушать голос близкого ветра. Сна не было. Пустырников несколько раз вставал проверить, не дымит ли обогреватель. Потом ему показалось, что вроде возник в голове какой-то текст, но стоило включить ноутбук, как  все исчезло. Потом померещилось, будто снаружи кто-то дергает дверь. Хотя наверняка это был просто ветер.

Уснуть удалось под утро. Однако едва забрезжило за окном, в дверь заколотили, и Пустырников вскочил, как по тревоге, может быть, опасаясь, что флигелек горит.

За дверью стояла бабка в огромных калошах, надетых прямо на чулки.

Семка-то у нас злой, — она произнесла упавшим голосом. — До тюрьмы еще кажный день пил.

— Так что, что случилось?

— В магазин никогда не сходит, а жрет за троих, — пошамкав беззубым ртом, она  протянула Пустырникову  несколько мятых купюр. — Ты если сегодня в магазин пойдешь,  дак и на нас хлеба возьми, пачку сигарет «Винстон» для Семки и мне пакет молока.

Не ожидая ответа, бабка захромала по размытой дорожке к дому. Пустырников подумал, что он ведь даже не спросил, как ее зовут. Но это было и неинтересно.

 

Продавщица  открыла магазин только в половине двенадцатого. До того времени Пустырников слонялся по поселку, потому что возвращаться с пустыми руками не имело смысла. Все равно же нужно было выйти за продуктами еще раз. Мелкая взвесь дождя превращала реальность в сон, съедала цвет и звук. Пустырников вышел к шоссе, к безжизненной остановке, которая приняла его только вчера, и подумал, что здесь наверняка не у кого даже спросить расписание автобусов. Остается надеяться, что, если автобусы из города ходят в направлении на Синерму, значит, рано или поздно они возвращаются. Попутно он усмехнулся надписи, украшавшей заколоченный ларек неподалеку от остановки: «Пиво, сигареты и другие продукты питания», угодил в лужу жидкой грязи, повстречал худую свинью, шатавшуюся по поселку без цели, и наконец дождался открытия. Пустырников уже понял, что продавщица появилась  на работе ненадолго и вообще случайно.

В магазине обнаружились консервы, колбаса, пакеты с крупой, лимонад и пиво. В витрине-холодильнике  сплошной массой высились американские окорочка, промороженные насквозь еще на исторической родине. Пока продавщица отсчитывала сдачу, Пустырников подумал, какая странная бывает судьба — родиться в Америке, а потом умереть только для того, чтобы накормить собой кого-то в России, в далеком поселке с красивым названием Синерма… И ведь само по себе это могло стать сюжетом для небольшого рассказа, только кому теперь это нужно? В последнее время Пустырников вообще все чаще размышлял, нужно ли кому его сочинительство. Писателя по фамилии Пустырников не знали даже школьники, хотя в свое время книжка его вышла именно в серии «Школьная библиотека» и была направлена по назначению.

Бабка обрадовалась продуктам: Пустырников от себя прикупил для нее карамелек, и она, переживая нечаянную радость, ковыляла за ним до самого флигелька, неся перед собой кулечек в пясточке и приговаривая:

Муж-то мне хороший достался, пил только здря. Всегда с получки конфет приносил. Себе маленькую брал, а нам карамели.

И тут же без запинки она повторила про подштанники хэбэ и гарнизонные одеяла, которых полно в сарае…  Пустырников остановился на пороге, чтобы не скрыться за дверью на середине рассказа, хотя эту историю он уже слышал вчера. И вдруг он понял, что бабке больше совершенно не о чем вспомнить. В ее жизни не то чтобы не было иной радости, кроме карамелек с мужниной получки, — просто вообще ничего больше не было. Поэтому и смерть дочери запечатлелась как яркое событие — без тени горечи или укоризны по отношению к супругу.

Семку-то моего однажды по телевизору показали, — с гордостью сообщила бабка. — Это когда он ларек грабанул.

— Да, я пошел, — сухо ответил Пустырников и быстренько нырнул во флигелек, плотно затворив за собой дверь.

До обеда ему удалось набросать несколько эпизодов — про встречу с одинокой свиньей, проявившей к нему полное равнодушие, про столь же равнодушную продавщицу поселкового магазина… Но все это опять не имело отношения к сюжету, который, кстати, больше не точил изнутри, пытаясь пробиться наружу, а как-то свернулся, потух.

Потом опять пришла бабка, теперь с пачкой сигарет на вытянутой руке. С порога принялась укорять:

— Ты чё такое Семке купил?

— Сигареты «Винстон», — Пустырников ощутил, что придется оправдываться, хотя он ничего плохого не делал.

— «Винстон Ван» надо было, — по-английски уточнила бабка. — А ты чё принес?

— Откуда мне знать, я сам не курю, — пожал плечами Пустырников.

Бабка прохромала к столу и, присев напротив Пустырникова, тихо произнесла:

— Семка у меня злой. Может и топором засветить.

— Так что же он сам в магазин не сходит? — не выдержал Пустырников.

— Музыку слушает цельный день, — объяснила бабка и продолжила без паузы, уставившись в угол: — Муж мой покойный Николай Васильевич на складе в гарнизоне работал. Паек получал, и насчет белья  — наволочки новые приносил, подштанники тоже хэбэ. Я в них по сю пору хожу. Нынче-то все синтетика…

Так, размеренно, чуть раскачиваясь в такт словам, она заново рассказала про духи на Восьмое марта, про гибель малолетней Светки и про то, как от сигареты задымился матрас…

— Семка ваш без курева сидит, — догадался ввернуть Пустырников.

— Ой, — бабка осеклась на полуслове, стянув рот в узелок. — Чё это я заболталась…

И, как только она поковыляла относить сигареты Семке, Пустырников записал на всякий случай про Николая Васильевича, который таскал одеяла с гарнизонного склада. Потому что ничего иного прошедший день в памяти не оставил. К вечеру ближе Пустырников еще попытался заделать этими самыми одеялами щели под стенкой. Работал и думал, что каждый человек оставляет после себя память — короткую или долгую, добрую или злую. А вот неизвестный Николай Васильевич оставил после себя одеяла…

 

Засветло, часов, наверное, в семь, Пустырникова вновь разбудил настойчивый стук. Он ничуть не сомневался, кто это, и верно: на пороге стояла бабка с клюкой, которой она, вероятно, и колотила по двери.

— Собирайся, — велела она приказным тоном.

В синих сумерках читался только ее силуэт, и спросонья Пустырников вздрогнул: вот так, наверное, внезапно является человеку смерть и говорит: «Собирайся».

— Что на этот раз? — он едва собрался с мыслями.

— Семка запил, — ответила бабка. — Вчера друган к нему с бутылкой пришел …

Я-то здесь причем?!

Отодвинув квартиранта клюкой, бабка зашла внутрь, но остановилась возле порога.

— Вот деньги, — она порылась в кармане и протянула Пустырникову две купюры по сто рублей. — Купишь пять бутылок водки.

— На пять бутылок не хватит, — робко запротестовал Пустырников.

— Свои доложишь. Бесплатно, чай, живешь.

— Послушайте, от пяти бутылок Семка ваш помрет, — Пустырников замахал руками, не желая даже прикасаться к деньгам.

— Ну, дак не в один же присест. Зато в другой раз идти не придется.

— У вас магазин открывается в двенадцать! С какой стати в такую рань?

— Семка злой, — напомнила бабка. — Может и топором засветить. Ну дак чё, пойдешь?

— Не пойду, — отрезал Пустырников.

Протяжно вздохнув, бабка ретировалась. Клюка ее несколько раз стукнула по крыльцу.

Пустырников еще прилег.

 

В полдень, когда он пытался все-таки набросать образ главного героя, партизана, заброшенного в тыл врага, во дворе под окном обозначилась грузная высокая фигура. Какой-то мужик в фуфайке и резиновых сапогах шлялся возле дома, будто вынюхивал что-то. Пустырников решил, что это и есть Семка. Был он краснорожий, но по виду трезвый, с огромными рабочими ручищами. Возле него крутилась бабка, заискивая. Вскоре Семка исчез, а бабка просочилась внутрь. Облокотившись о косяк, она произнесла как бы извиняясь:

— Электросеть проверку устроила. У тебя электричество левое, дак Семка его седня отрубит. У нас денег лишних нету за тебя штраф платить.

Пустырников почему-то не принял бабкино заявление всерьез. Однако буквально через два часа осознал, чем она грозилась, когда остыл обогреватель и ноутбук потух, исчерпав запас автономного питания. Вскоре во флигелек проник холодок предзимья, дыхание заклубилось парком. Пустырников понял, что грядущую ночь во флигеле ему не пережить, да и был ли смысл за что-то бороться?

Собравшись за десять минут и ничего не сказав хозяевам на прощание, Пустырников вышел со двора и решительно зашагал к остановке. Торчать на холодном ветру в ожидании автобуса ему предстояло, может быть, до глубокого вечера. Заняв пост на обочине, Пустырников невольно вспомнил про гарнизонные одеяла, карамель, пять бутылок водки. И, как ни странно, в этот момент ощутил себя виноватым. В следующий момент он подумал, что неосознанное чувство вины перед народом, прозябающим в нищете и пьянстве, может быть, и выражает сущность истинного писателя. От этой мысли сделалось чуть теплей.

 

Смеркалось. Лесополоса за шоссе сделалась густо-синей и приблизилась наплывом. Очертания предметов смазались. Шоссе было пустынно по-прежнему, только со стороны города промчалось несколько легковушек, да старый мотоцикл протарахтел мимо, пукая облачками едкого дыма. Пустырников пританцовывал на месте, прячась под навес от промозглого ветра. Потом полетел снег, и Пустырникову невольно подумалось, что хорошо бы назад во флигелек. Может, не поздно еще сделать вид, что все в порядке, что он просто отлучался по своим писательским делам. А если все-таки дать хозяйке пять бутылок водки? Левое электричество — это же, наверное, просто пробки, жучки: вырубил — врубил. Впрочем, в электричестве Пустырников не разбирался, но  и выбора у него не было.

Клацая зубами и натянув куцый шарф на самые уши, Пустырников вывернул с шоссе на главную улицу и решительно зашагал к магазину, который манил желтым окошком издалека. По пути он смекнул, что к  вечеру торговля оживала. Возможно, горячительным торговали до ночи, поэтому открывать лавку с самого ранья не имело смысла.

И верно, в магазине двое мужиков в замызганных куртках и резиновых сапогах выбирали закуску, вслух рядясь по поводу качества консервов, как хорошие хозяйки. У обоих были красные мясистые носы. Правда, один был пожилой, приземистый и плешивый, другой — помоложе, кудрявый и еще с зубами. Пустырников, не обращая внимания на местное население, подошел к прилавку и, протянув продавщице купюру окоченевшими пальцами,  решительно произнес:

— Пять бутылок водки.

Почему-то повисла пауза. Мужики оторвались от консервов и  дружно уставились на него. «Чужой я, что ли? — смекнул Пустырников. — Поэтому пялятся?»

— Это вы для Паучихи берете? — с улыбкой спросила продавщица. Во рту у нее сверкнула золотая фикса.

— Для какой еще Паучихи? — Пустырников вовсе не намерен был объясняться.

— Ну, для старухи Пауковой. Вы ж писатель из города, у ней поселились, так? — продавщица глядела на Пустырникова с явным интересом.

«Этого еще не хватало!» — подумал Пустырников с неприязнью, но решил объяснить все как есть:

— Для Семки я беру, поняли? Запил, говорят. Еще есть вопросы?

Продавщица прыснула, красноносые мужики загоготали в голос.

— Что я смешного сказал? — на нерве взвился Пустырников. — Как гуси, ей-богу.

— Да нет у нее никакого Семки! — ответила за всех продавщица.

— Семка три года назад по пьянке загнулся, — поддержал молодой-кудрявый. — С зоны вернулся, и на третий день — брык возле амбулатории. Вусмерть замерз.

— Зима суровая выдалась, — продавщица поправила рыжий локон.

Пустырников помотал головой, силясь прогнать наваждение:

— Я же его сегодня во дворе видел. Такой мордатый, ручищи — во. Электричество еще во флигельке отрубил.

— Да это начальник наш по электричеству Филимонов, — сообразила продавщица. — Каждый месяц шмон устраивает, все на лапу норовит получить. И сегодня по дворам шастал.

Мужики молча закивали, глядя на Пустырникова уже с долей сочувствия.

— Надурила тебя Паучиха-то, — сказал приземистый. — Ты с весны у нее пятый, а то шестой квартирант. И всех Семкой стращает.

— Ей даже не водка, а уши нужны, — уточнила продавщица. — Истории свои надо кому-то травить.

Пустырников длинно, от души, выругался.

—  Ладно, не серчай, — сказал кудрявый. —  Ты, вон, тоже небось истории сочиняешь.

— Сравнил, — зло отрезал Пустырников и, затолкав бутылки в рюкзак, вышел вон. И дальше, пробираясь к бабкиному дому неосвещенными закоулками, он все повторял про себя это «сравнил», кипятясь и мотая головой. Бутылки побряцывали в рюкзаке.

 

Маячок бабкиного окна мерцал в темноте, посреди вечного холода и тьмы он показался почти родным. Чувство было столь странным, что Пустырников даже внутренне одернул себя. Когда он проходил мимо соседнего дома, за забором разволновался сторожевой пес, наконец-таки признав в нем человека.

Поднявшись на бабкино крыльцо, Пустырников заколотил что есть силы, в дверь:

— Открывай, Паучиха!

За дверью послышались суетливые шаги, брякнуло ведро и что-то упало. Потом раздалась ворчня, в замке зашевелился ключ, и Паучиха боязливо выглянула наружу. Отодвинув бабку в сторону, Пустырников нагло прошел в светлицу и столь же нагло велел:

—  Чаю согрей. Я замерз как собака.

Бабка безропотно подчинилась. Достала из буфета чашки в горох. («Парадные», — догадался Пустырников). Выставила на вазочку с ломаным печеньем и наконец решила прояснить ситуацию:

— Дак ты куды подевался-то?

— А то не знаешь, — хмыкнул Пустырников.

— Рази ж я для себя стараюсь? — плаксиво отозвалась бабка. — Электричество нужно всем, а штраф платить за него…

— Семка не велел? — перебил Пустырников. — Чего ты все врешь, мать?

Паучиха смахнула слезу:

— Вот Семушка мой точно так же говорил: чё ты врешь, мать? Это если я денег не давала на водку. Семушка мой, Семушка…

Пустырникова кольнуло не то чтобы сочувствие, но что-то близкое к тому. Он представил, что Семка был когда-то младенцем, вот по этим половицам первые шаги делал, потом в школу пошел… О чем-то ведь он мечтал, наверное. Были у него свои синие дали — обернулись тюрягой.

Вздохнув, Пустырников распотрошил рюкзак и выставил на стол пять заветных бутылок.

— На вот. Будем считать, это тебе за постой. Я еще на несколько дней останусь, — произнес он твердо, не ожидая возражений. — Только не во флигельке. У тебя, похоже, вторая половина дома свободна.

При виде бутылок бабка запричитала радостно и как-то по-птичьи.

— Зачем тебе столько водки? — усмехнулся Пустырников. — Почему не берешь деньгами?

— Дак деньги ж возьмут и поменяют опять. А водка — она всегда водка.

— Ладно. Это я понял. А сигареты тогда зачем?

— Сигареты? — бабка вроде растерялась, потом сообразила: — Дак Семке без сигарет никак. Злой он, топором засветить может…

 

Пустырников знал, что сегодня ему долго не уснуть, хотя в доме у Паучихи было тепло и тихо. В голове теснились очень странные мысли. Включив ноутбук в сеть, он неуверенно отстучал заглавие, потом набрал первую строчку: «Темно-красные, бесстыжие в страстном цветении герани стояли на окошках всегда, сколько Семка себя помнил. Может быть, эти огненные цветы были самым ярким впечатлением его детства…» Дальше текст пошел очень легко, как будто уже давно состоялся внутри, и его оставалось только записать.

 

                                                                                                                                                             Март 2009

  • Название многообещающее: народ несомненно заинтересуется, кто такие «СИНИЕ» и кому они там чего «дАли»… А может, читать следует «Синие далИ» – была ведь не столь давно выставка в Петрозаводске?

    Прочесть основательно, извиняюсь, ещё не сподобился.

    Голосовать - -2 | +2 +
    ded pavlo
    2.8.2013 в 07:04
  • Про название я уже говорил: «Синие дали», «Голубые ели»… Теперь пара замечаний по тексту (если автору нужно).

    «Тогда Пустырников решил, что тянуть дальше нельзя: именно сейчас можно очень дешево снять опустевший домик…»

    Пустырников, опустевший… Стилистика шепчет к домику поискать другое определение.

    «Бледно-розовая картошка, бесстыдно открытая чужому глазу, напоминала голое тело…» Фраза понравилась. Такая не могла бы родиться в городе, поэтому Пустырников успокоился…»

    Как раз именно в городе такие «декадентские» фразы и рождаются.

    А рассказ хороший, хотя несколько благостный «общепримиряющий» последний абзац, может, убрать бы вообще или поискать другую концовку?!

    Голосовать - -2 | +2 +
    ded pavlo
    2.8.2013 в 09:59
  • синие-синяки?

    Голосовать - 0 | +1 +
    тт
    2.8.2013 в 10:14
  • Синие дали, голубые береты ... — с Днем ВДВ !

    Голосовать - 0 | +2 +
    *****
    2.8.2013 в 11:24
  • Самые неприятные вещи, которые мне доводилось читать, начинались с фразы: «Очень хотелось сказать автору что-нибудь приятное...». Поэтому я эту вводную мышеловку, так сказать, опускаю. Начну сразу с приятного.

    Где жвалы? Извините, мандибулы где?! Чем думал автор захватить своего читателя, чтобы, тщательно пережевав и переварив, выпустить его в итоге в постылую волю — обновлённым и посвежевшим? Пропп-волшебство... Не только жвалы-жевалы, кишки тоже отсутствуют (the guts), и лишённая нутра гладкопись скользит и соскальзывает, не в состоянии... Преобразования читателя в человека не происходит, увы... «Я вышел из зала таким же, как раньше» (БГ).

    «Писатель о писателе», — информирует подводка к рассказу. Не желая задеть чувства, осмелюсь-таки предположить: по меньшей мере одного писателя здесь точно не хватает. Пустырников пишет так, будто он есть сын или другой близкий родственник чеховской Веры Иосифовны (см. «Ионыч»). Если он писатель, то кто же тогда Чехов? А если это — пародия на «езду в народ», то она устарела лет на сто с гаком! Современный писатель выезжает к корням на многосильном автопроме, чтобы выловить всю рыбу в реках и раков — в озёрах, построиться, обосноваться (см. Новиков Дм.)... О ком же это?

    Меня подкупает гуманистическая направленность творчества Яны Леонардовны, ей ощутимо жаль своих героев, как, наверное, жаль и установщиков декораций в карельской литературе, каковую жалость я где-то разделяю. Но этого мало. Мало иметь острый взгляд и способность «складывать литеру». Наверное, я должен «выйти из зала» другим.

    Голосовать - -5 | +3 +
    Андрей Тюков
    2.8.2013 в 18:47
    • Есть и ещё одна не сразу бросающаяся в глаза посторонняя звукопись в (таком простом!) названии: его можно прочесть и как «Сини едали». Вам, Андрей Иванович, такое прочтение и нужно? Чтобы «героем» был не прежний турист-интеллигент с писательскими способностями, а агрессор-захватчик, своим благопотребляющим мурлом заслонивший всю окрестную природу? Жанр тогда, знамо дело, «усложнится» до многосерийного боевика. Не надеюсь, что таковые «герои» права на существование в современной русской (не «великой американской») литературе не имеют, но вот выводить их как класс на всеобщее обозрение и окружать подобающим ореолом романтики никто из работающих ныне в словесности не обязан. Тут нужен действительно «взгляд изнутри» (тот же Новиков и K°, хотя я не уверен, что наш фармацевт-супермен уже сподобился до уровня хотя бы Арцыбашева с его «Саниным», да и ведёт он себя «на природе», если верить «Имени Твоему», пока ещё очень даже и скромно – больше присматривается да принюхивается к местным порядкам, чем проявляет алчную сверхчеловеческую суть свою). И читатель тоже понадобится какого-то нового, не нашего с Вами образца. Вот Ваша «Татьяна» кого-нибудь там породит («вдруг после третьего аборта ей заприспичит мамой стать? »), вырастит и воспитает – тогда и посмотрим, что с прозой, поэзией и прочими драматургиями содеется (если, дай-не-дай Господь, доживём).

      А чтобы «из зала выйти другим», иногда достаточно к «другим другим» (я не сильно завернул оборот?) просто получше приглядеться и некоторым сочувствием к ним проникнуться. Большие потрясения происходят сплошь и рядом от мелких событий. Вот и весь «секрет фирмы».

      Голосовать - -2 | +5 +
      ded pavlo
      3.8.2013 в 11:19
      • «Что обе дамы наконец решительно убедились в том, что прежде предположили только как одно предположение, в этом ничего нет необыкновенного. Наша братья, народ умный, — как мы называем себя, поступает почти так же, и доказательством служат наши ученые рассуждения...». Далее — у Гоголя Н. В., поэма «Мёртвые души». Глава девятая. Там же про «внутреннее убеждение» можно прочесть, и про историка, который сначала подъезжает «необыкновенным подлецом». Умнейший человек, Гоголь Николай Васильевич. Я просто чувствую его присутствие. Но, должен заметить, силу «предположения, основанного на внутреннем убеждении», я хорошо понимаю и признаю. Поэтому отвечать на вопрос («Вам такое прочтение и нужно? ») не буду, да и опоздал уже: ответил «историк» ded pavlo. Сам себе и ответил.

        Если, разнообразия ради, перейти на позиции несколько другой идеологии, хотя, тоже гоголевской в некотором смысле, то поведение моего, по-видимому, теперь уже почти персонального сатаны хорошо укладывается в такое определение: «собеседование с помыслом». Не знаю, насколько хорошо ded pavlo знаком с трудами святых отец, возможно и лучше моего, но на всякий случай напомню, что такое явление характерно для второй стадии образования т. н. «страсти» (всего их четыре, ряд источников даёт и больше). По мнению Феофана Затворника, «тут нет ещё греха... а полагается ему начало».

        Смыслов Вы не создаёте, ded pavlo, а очень, наверное, хочется. Приходится пародировать чужое и вести беседы с зеркальцем. Ну, что ж: до известного момента оно не соврёт...

        Голосовать - -4 | +2 +
        Андрей Тюков
        3.8.2013 в 17:59
        • А я так надеялся, Андрей Иванович, что сумел хоть частично ответить на Ваши каверзные «вечные» вопросы… Что ж, значит, в очередной раз не получилось. Чай, на энциклопедические познания и божественную мудрость всё-таки не претендую. Ладно, я конкретно про выставленный на обсуждение рассказ достаточно откровенно (как смог) высказался, а уж Вас пусть на «путь истинный» святые отцы и Николай Васильевич с Антоном Павловичем выводят (если справятся).

          Голосовать - 0 | +2 +
          ded pavlo
          4.8.2013 в 00:47
  • Яна, признаюсь, рассказ не читал; может после Бог даст прочту.... Ленюсь, да и трудно мне читать и писать; гипертония словно по глазам бьёт, сосредотачиваться сложно, хотя давление в норме: от всего этого дабы родить стих, часто приходится «кесарево» делать.

    Читаю мало и это плохо. Но исходя из того, что мне всё-таки надо как-то развиваться, и я всё-таки иногда читаю, уверен Вы бы сами посоветовали мне читать не Вас, ни Новикова, ни Вересова, а к примеру Пушкина, Достоевского, Толстого, ну или Бальзака.

    Я просто сейчас подумал, и меня точно обдало мокрым ветром: я понял, что таким образом, я попросту не успею дойти до ваших книг, от чего, поверьте, мне стало очень грустно....

    Голосовать - -3 | +1 +
    Дмитрий Дианов
    2.8.2013 в 19:00
  • Яна, мне нравится, как Вы пишите. После прочтения этого, к примеру, рассказа, в очередной раз подумала — жалко, что я так не могу. По-хорошему завидую.

    Голосовать - 0 | +1 +
    Ю. Громова
    2.8.2013 в 21:37
  • Хорошо написано. Молодец Яна!

    Голосовать - 0 | +2 +
    Екатерина Ларичева
    4.8.2013 в 01:10
  • Чудесный рассказ!

    Голосовать - 0 | +2 +
    Лена
    4.8.2013 в 02:59
  • С интересом читаю рассказы Яны до последней буковки. И всякий раз, отмечая про себя даровитость автора, не могу понять, почему, откуда у молодой красивой женщины столько серьезности, грусти и даже печали?

    Яночка, улыбнитесь, жизнь прекрасна!

    Голосовать - 0 | +2 +
    Леонид Вертель
    7.8.2013 в 22:06

Для того, чтобы высказать свое мнение, регистрация не требуется.
Но, по желанию, вы можете зарегистрироваться или или войти на сайт
через свой профиль в социальных сетях:

  • Ваше имя *
  • E-mail
  • Сайт
  • Текст мнения *



Мы в соцсетях
Лучшие