А вы бы смолчали?

Сергей Николаев 17 Сентябрь 2013
Сергей Николаев. Фото: из личного архива автора

* * *

Селить на планете каких-нибудь троллей,

и эльфов на бой отправлять из Рязани…

Мы столько уже чепухи напороли,

нащёлкали фоток, настроили зданий,

что кажется: мир не вполне интересен –

и жёлудь на ветке, и дрозд в перелеске,

зевок вызывает целебная плесень,

и Баха кантаты, а голос нас детский

скорее пугает, скорее о смерти

напомнить готов, о грехе суицида,

и даже малыш карандашиком чертит

не будку собачью, а пояс шахида.

 

Что, спросите, делать? Отвечу: не знаю!

Но лично бы я удивился рассвету,

ребёнку бы сказку придумал про Заю

и злую Лисицу. И жизнь я вот эту

не стал бы бранить понапрасну, а только

за то, что всё шуточки вместо печали,

за то, что страну разорили и Волга

грязней год от года… А вы бы смолчали?

 

* * *

Ложь теперь называется «имидж», «реклама», «пиар».

Человек – это то, что о нём говорят в интернете,

чтобы знали на каждом углу, на любом континенте:

имя – это не доблесть: оно превратилось в товар.

 

Страшно жить потому, что ползёт по экрану курсор,

и стихи всё дешевле, и, кажется, вовсе исчезли.

Телевизор кричит, что кого-то купили для «Челси».

Тролль на сайте мне пишет, что я «исписался – позор!»

 

Ну, позор и позор… Постою на балконе. Туман

предосенний клубится и виснет, как ночь, на деревьях.

И припомнится ясно о чести, о римлянах древних:

«В грудь мечом императора… да, за подобный обман...».

 

* * *

Осенний сумрак. Холодно и жутко.

Попутчика язвительная шутка

о том, что жизнь – заразная болезнь.

И хочется сказать ему: «Не лезь!»,

достать листок исписанный и молча

следить, как за окном ложиться волчья

страна, в которой лужи и грибы.

Но не уйти от полки и судьбы,

от сквозняка – он дует из-под шторки,

и проводница чай разносит горький

и звякает стаканом о стакан.

А поезд улетает к облакам,

где истина, где бедными словами

нельзя ни защититься, ни убить.

Мы начинаем чай смущённо пить,

и дождь висит над мокрыми путями.

 

* * *

Сколько слов

бесполезных потрачено?

Сколько пролито слёз и чернил?

Только набело жизнь, а не начерно

сочиняется. Только начни

переделывать глупую, странную,

тут она и закончится – ел

вроде только что в садике манную

с маслом кашку, и вдруг за предел

бытия просквозил, и в глубокую

мать сырую землицу ушёл…

Так терпи эту трудную, горькую

и прекрасную жизнь, и ещё

справедливую, хищную, зоркую,

ту, что любит тебя горячо!

 

* * *

В подтёках жёлтых солнечной смолы

столетних сосен крепкие стволы

и озера купель для омовений, –

всё состоит из мелких превращений

простого в сложное и мертвенной золы

в живые ткани птиц, людей, растений

под синим светом ведающих звёзд.

Но, запалив рябиновую гроздь,

осенний ветер дышит на вершины,

и мы священным страхом одержимы!

 

* * *
Мчится ветер, отчаянный, резкий, гончий,
бледной птицей разбившийся о стекло.
Снегопад – это страшная нежность ночи,
в наших окнах метельное молоко.

Мы присядем на кухне, как два пришельца,
звёздолётом сквозь тысячи тысяч лет
занесённых в легенду земного леса,
лук порежем на чёрный, толковый хлеб.

Чайных ложечек звоном, вчерашней болью
разбодяжим полночные огоньки…
Верно, стали мы оба вселенской голью.
Жаль, что счастье – полвечности напрямки.

 

* * *

А когда мы с тобой остаёмся одни,

ты мне голову нежно кладёшь на плечо.

Если долго смотреть на ночные огни,

станет сладко в груди и в глазах горячо.

 

И покажется: сердце одно на двоих,

и душа на двоих оказалась одна.

Я возьму твои руки, печален и тих,

вот и вспомнится фея из детского сна –

 

эти ясные глазки, упавшая прядь,

золотистое платье, смешной башмачок…

Улыбнёшься и скажешь: «Серёженька, сядь,

расскажи мне про счастье своё, дурачок!»

 

* * *

Хочешь, я буду твоим костылём?

Помощью скорой с уколом в сустав?

Хочешь, я фото твоё над столом

в рамке повешу и буду в уста

каждое утро… А если слова

мало что значат, я твой навсегда!

Видишь ли, жизнь – все её жернова –

вертит текучая злая вода!

Муку-муку на роскошный пирог

нам насыпают – возьми! Не жалей!

Я, как чахоткой, тобой занемог, –

хворь эта смерти внезапной сильней!

 

* * *

Мохнатый плед – акрил и шерсть –

и книга – Мандельштам –

о том, что жизнь – скорее жесть,

чем сладкий мёд. А там

проснёшься утром: голова

и поясница – всё

болит! Проклятые слова!..

Но всё-таки везёт,

что у меня обиды нет

на то, что жизнь страшней

напалма, водки и ракет,

ведь именно над ней

прозрачный свет звезды горит

хозяйка-ночь светла,

пока мохнатый плед хранит

на две души тепла.

 

* * *

Замер в квартале последний звук,

и, обкусав усы,

коты поделили своих подруг

и шкурки от колбасы.

 

Осталось небо в окне и мы,

чокнутые слегка.

Казалось, не было ни страны,

ни горя, ни огонька.

 

И ты сказала: «А хочешь быть

мудрее, чем Гераклит?».

А я ответил: «Хочу любить

тебя, и душа болит!»

 

А дальше всё промелькнуло, как

положено на земле.

Я сам, наверное, не дурак

с морщинами на челе.

 

Сижу и мыслю, что ночь вокруг,

и, обкусав усы,

коты поделили своих подруг

и шкурки от колбасы.

 

* * *
Что если мы Богу всевластному снимся
во сне о горячих и тающих звёздах?
Ты кто? Ты, наверное, куст барбариса
в соцветьях и почках, в колючках-занозах?
Но только себя сознающий, несущий
плоды эти мелкие с горькой кислинкой

так, словно ты сам – это тот, Всемогущий,
кто всё нам прощает, и, словно по дикой,
нетоптаной чаще бредёшь удивлённый:
да кто ж это всё насадил так, устроил,
что хочется плакать от счастья, колонны
стволов обнимая, идущие строем?
А если мы есть под сиянием солнца,
и ты – настоящий, и я – неподдельный,
то пусть эта жизнь нам опять улыбнётся
со всей своей грубой морокой смертельной.