Интернет-журнал Республика Карелия

Алюминиевый век

Егор Сергеев 30 августа 2012
Голосовать -3 | +86 +
Алюминиевый век

Вдвоем

 

Мы будем странным тандемом.
Розой и аспирином.
Друг другу жизнь продлевая весело и бессонно.
Ты — чтоб мерещиться моим женщинам,
я — чтоб жать руки твоим мужчинам.
А друг за друга — вгрызаться в глотки и пить бурбоны.

Друг друга детям дарить
пластинки ли Джона Леннона,
диски ли Тома Уэйтса,
маски ли Гая Фокса...

Какая разница, кто с кем пилится, кто с кем жмётся,
кто с кем проснётся?
Для несуразицы слишком тонок фитиль
и слишком легко
взорвётся.

Так мало времени остаётся...
А мы стоим и глядим, как медленно
всходит Солнце
над перестеленным
перекрёстком
Петрозаводска...

И все, кто съели по тонне соли,
но не сумели переступить твоего порога,
их было много ли?

Я прошу об одном лишь Бога —
переступать его не на смене в костюме «скорая»...
Не в пустеющем коридоре кардиологии...
Не сидеть больше так
растерянно,
одиноко и

чёртов список своих потерь не цементить
строками.

Ты не слушай меня.
Я боль на тебе не меряю!
Не размениваю намеренья
по рублю!
Просто так, как тебя,
я наверное больше
вообще
ничего не люблю...

Мы с тобой будем странным тандемом.
Прохладное помещение,
алкоголь
и дверной проём.

Из всего, что Бонни подарит Клайду на день рождения,
самое ценное —
это время побыть вдвоём.

 

Алюминиевый век

 

Пусть кто-то скажет: «Оно вам надо ли?
У вас в стихах ещё влажен грим!»

Мы города засыпаем градами,
канонадами
рваных
рифм.

Мы — сплавы золота с алюминием.
Мы — рёбра, воткнутые в нутро.
У нас в ладонях
косыми линиями
развёрнутый
план
метро.

Они бранят прямоту метафор, неточность нот.
Но смотрят жалобно,
беспризорно

на то, как мы набираем скорость,
идём на взлёт — либо несомые на руках сквозь парадный вход, либо бегущие через чёрный.

Это про нас
вам шипят помехами телевышки!
Это от нас
вам летят приветы звонками поздними!

Ведь это мы сидим
в двадцать лет на высоких крышах
и сигареты
сжигаем
падающими звёздами.

Потому что каждый, кто мерил выше — на том и помер.
Для нас уже составляют списки жестоких мер.
Для нас с рождения забронирован
пятый номер
в гостинице «Англетер».

И когда мы быстро сойдём на нет и иссохнем в корочки,
какой-то пьяный судмедэксперт-получеловек
напишет краткое заключенье тернистым подчерком:

«на том и кончен
алюминиевый
век».

 

Франц Фердинанд

 

Одетый прилично, подковы в копытах,
бесчисленный клацает шаг.
Мой город хронически
болен
бронхитом.
Врачи не сказали,
что рак.

Мой город хронически
болен
простудой.
Врачи не сказали,
что СПИД.
Печальная новость:
хорошие люди —
практически вымерший вид.

Тревожное время — две тысячи с чёртовой,
чёртовой дюжиной год.
Наполнит вечернюю площадь Болотную
злой и ненужный народ.

Сойдутся в давильне дубинка и Молотов,
древняя треснет скрижаль.
Глаза у тиранов
наполнятся
золотом.
Гневных зрачков
вертикаль.

Проказой протестов и песнями пьяными,
сыпью в овале лица
обнимет Москву как невесту змея
в тридцать три обручальных кольца.

Разбудят рассвет чьи-то нервы под бритвами,
взрывы сердечных гранат...

Я буду там первый.
Я — первый убитый.
Убитый, как Франц Фердинанд.

 

8.08.2008

 

Восемь,
Ноль восемь,
Две тыщи восемь.

Больше не пойте нам колыбельных.
Не сыпьте сладостей.

Мы сегодня утром проснулись взрослыми.
Поседевшими.
Одряхлевшими.
Чуть не старцами.

Мы замолкали, включая новости.
Каждый падал,
и каждый сотни раз умирал.

А на той стороне они все смеялись и открывали Олимпиаду.
А на той стороне под градами выворачивало Цхинвал.

Время шло.
Пожимали руки, кто выше рангом.
Президентов громкие заявления,
ночь без сна.

Только как объяснить ребёнку,
вон тому,
раздавленному под танком,
что такое война?

Как объяснить солдат матерям и жёнам,
что просто кто-то
чего-то
с кем-то
не поделил?

Потому и в воздухе пахнет рубленным и прожженным.
Потому и тянутся протяжённо ряды могил.

На каком языке,
с высоты трибуны каких ООНов,
кто б объяснил?

Больше не трогайте нас.
Не улыбайтесь. Не суйте мультик.

Там у ребёнка на фото не было
головы...

Больше не пойте нам колыбельных.
Мы повзрослели и постарели
за трое суток.

Мы не хотели быть частью мира
таких,
как вы.

 

Поезд 27

 

Выходить курить на какой-то станции.
Холод ластится под бока.
Так по-старинному зажигаются
два мерцающих огонька.
Ведь он стоит тут минут пятнадцать
для успевающих до ларька.
Я буду старшим.
Но не теряйся.
Я не смогу без тебя никак.

Мы будем мчаться в полночном августе,
пить шампанское из зрачков.
И проводница заулыбается
от печальных твоих стихов.
Нам кто-то в лица подсыпал порох.
Нам не взорваться бы к чёрту всем.
А проводницы... Им вечно сорок.
Нам вечно двадцать.
И двадцать семь.

В своём купе мы забудем сроки,
забудем годы и путь назад.
Если захочешь схлестнуться в покер,
возьми колоду гадальных карт.
Если захочешь остаться вместе
без агрессивного «насовсем»...
В кармане гривны.
Их вечно двести.
Нам вечно двадцать.
И двадцать семь.

Так продолжается до рассвета.
И мы влюблённые в пух и прах.
Под нами тянутся километры.
Нас килотонны несут в руках.
Несут и высадят утром нежным
туда, где солнце течёт, как ром.
И мы проснёмся на побережье.
И мы проснёмся.
И оживём.

 

Happy end

 

В нашей повести всё закончится хорошо,
да.
По прогнозам идёт глобальное
потепление.

Если можно,
я бы заснул с тобой в воскресенье.
И проснулся
в субботу.

Город ночью так изумруден.
Так превосходен.
Раскинуть руки, упасть в проспект бы,
расцеловать бы.

Мосты-феерии,
нежно-кремовые усадьбы.
Глаза на каменно-львиных мордах.
По небу-темени красным стелятся
самолёты.
Земле приветы.

Сегодня ночью не важно с кем ты,
не важно кто ты.

Важнее где ты.

Мы Петербургом и тёплым августом разодеты.
В прозрачных куртках —
слегка студенты,
слегка поэты,
слегка сбежавшие полудурки.

Ты смотришь так, что меж пальцев плавится сигарета,
в короткий миг становясь окурком.
Мы потеряемся в девятнадцатом веке где-то,
а в двадцать первый вернёмся пьяными и под утро.

Я так люблю тебя.

Обнимать бы
до нервных судорог по предплечьям!
Нам не грозят в лимузинах
свадьбы —
удел напудренных глупых женщин,
чей лоб в морщины испоперечен,
а взгляд изранен.

Господь, скажи нам стоять тут вечно.
Скажи смотреть в этот блеск и камень.
Скажи вдвоём бесконечно течь нам
там, между невскими берегами.

И каждым вечером, обнимаясь, кружиться в танце.

Едва касаться.
Воды.
Ногами.

 

Морское

 

Это летит от меня к тебе на огромной скорости,
как по проложенному метро между двух сердец.
Как поцелуй из нутра в нутро полуночным поездом
по бесконечной двойной сплошной серебристых рельс.

А мы всё ходим вокруг да около, пьём да щуримся.
А мы всё спорим, как будто бог — не один из нас.
Но когда море пробьёт нам лодку,
волнуясь раз,
мы все замрём в интересных позах и злых предчувствиях.

Сегодня пой со мной! Поджигай эту тишь салютами!
Завяжи нас с тобой покрепче узлом морским.
У всех, кто в жизни хоть раз услышал: «Я не люблю тебя»,
над расколовшейся головою зажёгся нимб.

Вот так сидим мы, и алкоголь вперемешку с ладаном.
На крыше каменного высокого маяка.

А мир стоит, окружённый тёмной морской прохладою.
И наши нимбы суда увидят издалека.

 

Галактика Milky Way

 

В волосах твоих что-то
греческое.
В глазах у тебя —
витражное.

Ты подписывалась под каждым моим
наречием,
под каждой моей
пропажею,
под каждым моим
безбожием.

Мы самые
важные
граждане
вселенского бездорожия.

У тебя внутри будто залпом пушечным всё
искрошено.
Разукрашено.
Я тебе, не бойся, совсем не суженое.
Не ряженое.
Я тебе летящее ночью в улицах неотложное.

Мне тебя кормить получёрствым ужином
да выхаживать.
Мне совершать для тебя в неделю по невозможному.
Мне быть больным твоим шрамом-кружевом
под одеждою.
Я твоё вечное татуажное.
Внутрикожное.

В твоих разрушенных городах я — бессмертный Хатико.
Я дождусь тебя даже памятником,
ты будь со мной.
Ветром
вей.

Я сижу у твоих дверей в полуночном садике.
И вою в небо пустой галактики.

Вою в небо пустой галактики Milky Way.

 

6000

 

Шесть тысяч миль, и не видно солнца.
Шесть тысяч миль штабелями в ряд.

Стоит великий Владимир Грозный
между могилами двух солдат.

Стоит великий Владимир Грозный.
Лежит полковник. Лежит сержант.

Из глаз невидимых льётся бронза.
И крики женские глушит залп.

Шесть тысяч миль соскребутся в скальп.
Шесть тысяч вольт по гнилой проводке.
Шесть тысяч миль и бутылка водки.
Тебе в дорогу, забудь всё, брат.

Это не ложь обжигает уши.
Это не шёлк зашивает рот.

Это не ты никому не нужен.
Это они.
Это этот.
Тот.

Это не ты виноват. Не бойся.
Шесть тысяч миль, и не видно солнца.
Вдыхай вагоны. Ныряй в колодцы.
Сдавай на кровь и не ешь с ножа.

Когда становится воздух скользким,
это смеётся Иосиф Бродский.

Это смеётся Иосиф Бродский
весь в жёлтых розах из США.

Фото автора

  • Егора читаю — намываю из песка золотые крупинки. Ради них, там где он в стихе оступается или срывается на чей-то чужой, уже слышанный голос, стараюсь не замечать. Качественная молодость у будущего врача!

    Голосовать - 0 | +4 +
    Корто
    30.8.2012 в 08:59
  • Happy end и 6000 особенно понравились. Вообще читать эти тексты интересно. Разные ракурсы всего. От этого возникает то ощущение «первого раза», без которого искусство не искусство. Егор, а прозу не пробовали? Просто любопытно.

    Голосовать - -1 | +4 +
    Наталья Шилова
    30.8.2012 в 09:42
  • И всё же... Там, где автору удается уложить мысли в рифмованные строки, слышится музыка. А она — первый признак поэзии. Без рифмы это что-то другое, требующее другой терминологии.

    Думаю, болезнью непричесанных строк наши современники переболеют, и когда-нибудь станут писать также, как Пушкин, или почти также.

    А Егору за стихи спасибо!

    Голосовать - -2 | +4 +
    Леонид Вертель
    30.8.2012 в 09:51
  • потрясающе)

    «Для нас с рождения забронирован пятый номер в гостинице «Англетер»» — ударило. спасибо.

    Голосовать - -1 | +1 +
  • спасибо

    Голосовать - 0 | +2 +
    ирина смирнова
    30.8.2012 в 13:38
  • ах хорошо....спасибо, Егор

    Голосовать - 0 | +2 +
    Марина Галаничева
    30.8.2012 в 14:45
  • Егор, Вы талантливы!

    Голосовать - 0 | +4 +
    Соня
    30.8.2012 в 19:17
  • Изумительно! Мало авторов, поднимающих такие сложные темы.

    Голосовать - -1 | +1 +
    Елена
    30.8.2012 в 22:26
  • Да, есть музыка, есть запал и есть вера, да, своя вера в устройство этого мира, свой взгляд, свои координаты. А мир этот... известно из чего состоит. Зайдите за угол модного салона и увидите кровь на асфальте... Стóит, стóит продолжать, стоит биться, это не каждому дано.

    Голосовать - -1 | +2 +
    Хмм
    31.8.2012 в 09:12
  • Super!

    Голосовать - -1 | +2 +
    student
    31.8.2012 в 10:19
  • Свое мнение о стихах Егора я высказывал, поэтому повторяться не буду. Впочем, повторюсь. Хорошо, местами очень хорошо, но опять же неряшливо. Это — не занудство, а констатация факта.

    Раз десять перечитал последнее стихотворение, но так и не понял, почему смеется Иосиф Бродский. И над кем? Над нами, что ли, что мы живем в России, а он эммигрировал? Или просто, что мы живем, мучаемся, а он уже — над всем этим. Тогда почему из США, если похоронен в Венеции? Или это желтые розы из США? В общем, не понял...

    Голосовать - -2 | +2 +
    Дмитрий Вересов
    31.8.2012 в 11:57
  • Вчера на Лиговском в Питере слушала, как Сергеев читает стихи.

    До сих пор придти в себя не могу.

    Такой любви к людям и веры в них не видела ни у кого.

    В этом есть что-то библейское.

    Голосовать - 0 | 0 +
    Маша
    3.9.2012 в 08:05
  • Чем же злой народ на Болотной ? Предвзято как то... А в палатах (не больничных) добрый по Вашему?

    Голосовать - 0 | 0 +
    6
    16.11.2012 в 19:58

Для того, чтобы высказать свое мнение, регистрация не требуется.
Но, по желанию, вы можете зарегистрироваться или или войти на сайт
через свой профиль в социальных сетях:

  • Ваше имя *
  • E-mail
  • Сайт
  • Текст мнения *



Мы в соцсетях
Лучшие