Бродский в подвале

Кристина Корто 7 Март 2013
Фото: http://josephbrodsky.narod.ru

Почему петербуржцы так любят стихи еврея, полжизни прожившего за океаном и похороненного в Венеции? После моноспектакля на стихи Бродского в питерском арт-кафе «Бродячая собака» журналист «Республики» уверена, что поэт никуда из этого города не уезжал. 

При чем здесь национальный вопрос? А при том, что принадлежность к Петербургу – тоже национальность, ничем не хуже любой другой национальности в традиционном понимании. Итальянцы шумные и импульсивные, немцы педантичные и скупые, финны сдержанные, русские непоследовательные – общие черты и стереотипы есть внутри любой нации. У ленинградцев тоже найдутся свои «национальные» черты – «питероцентризм», щепетильность, абонемент в филармонию и цитатное мышление, построенное вокруг ленинградской поэзии прошлого столетия.

Вы, конечно, можете возразить: от ленинградской интеллигенции остались только рожки да ножки, Невский кишит приезжими, а новое поколение хорошо если из «Онегина» вспомнит первую строчку. Само существование национальности «петербуржец» уже сомнительно. И при чем здесь тогда Бродский?

При том, что Бродский никуда из Питера не уезжал, он по-прежнему живет на Пестеля, ходит пешком через Литейный мост и ездит на электричке в Комарово. Все, что равняется его поэзии и в первую очередь Питер, не эмигрировало вместе с Бродским-человеком за океан. Это явление – существование поэзии вне поэта, его страны и даже языка – по-своему банально: читатель и текст заводят интрижку, которая развивается по законам человеческих отношений. Текст может стать для читателя чем угодно – городом, пейзажем, временем, личным опытом, даже если читатель ошибочно полагает, что текст по-прежнему собственность поэта.

Ревность собственников, каждый из которых всем своим видом – вы знаете, с какими лицами люди слушают стихи, – заявлял права на стихи Бродского и отчасти в поэта перевоплотился.

На поэтическом вечере в «Бродячей собаке» присутствовало около тридцати Бродских, которые пришли посмотреть на себя со стороны. Сейчас объясню свою галлюцинацию: из разных концов зала во время спектакля временами доносился чуть слышный шепот, зритель проговаривал стихотворения одновременно с чтецом. Когда чтец переврал строчку из «Дидоны и Энея», шепот ревностно ошибку исправил. Центральным ощущением от спектакля была ревность – ревность зала к чтецу и к стихам. Ревность собственников, каждый из которых всем своим видом – вы знаете, с какими лицами люди слушают стихи, – заявлял права на стихи Бродского и отчасти в поэта перевоплотился.

Вероятно, многие из них были петербуржцы, для которых принадлежность стихов и самого поэта к Питеру так же неоспорима, как существование Мойки, Марсова поля, стрелки Васильевского острова, Охты и прочих реалий как города, так и стихов Бродского. Повторюсь, что Питер из поэзии Бродского не уехал в эмиграцию вместе с поэтом, он остался, где был: и физически, и метафорически  – нос к носу с Финским заливом. Существование стихов Бродского, растворенных в Питере, для меня вещь гораздо более реальная, чем существование самого Бродского и его могилы на Сан-Микеле.

Отдельно стоит сказать о главном двойнике того вечера  – чтеце и актере, обладающем преступным внешним сходством с «оригиналом», но совершенно неожиданной харизмой школьного учителя литературы, работающего по призванию. Что было весьма кстати, потому как меньше всего хотелось услышать «бродские завывания». Актер-двойник со всей ответственностью произнес пару десятков программных стихотворений и от первого лица пересказал «свою» жизнь цитатами из писем и воспоминаний, позволяя зрителям слушать слова и смыслы, а не трепетать перед фантомом Бродского, который присутствовал в виде тени, отбрасываемой актером на кирпичную кладку подвала.

И все-таки почему мой текст не о спектакле, не о Бродском, а о национальном вопросе? Стихи, как и люди, тоже имеют национальность, выраженную даже сильнее людской, к тому же менее подверженную давлению контекста и среды. Стихи Бродского как раз такой случай: это стихи питерские, даже те, что написаны в Штатах. Даже, несмотря на то, что написаны они евреем, родившимся в Ленинграде, эмигрировавшим на экваторе жизни на другую планету и похороненным в Венеции, с которой Ленинграду изменял. А спектакль в «Бродячей собаке» был вечером встречи стихов-питерцев и людей-питерцев – по происхождению и по содержанию.