Человек звучащий

Дмитрий Демин – народный мастер Карелии. Играл прежде в «Мюллярит», теперь – в семейном ансамбле «Саттума». Преподает в консерватории на кафедре музыки финно-угорских народов. Чинит инструменты и создает новые. Самую простую флейту может сделать за 20 секунд.

Дмитрий Демин рыжий. Это обстоятельство хорошо вписывается в систему его отношения к жизни – он сам очень солнечный и любит улыбаться.

— Зачем вы отрезали себе волосы?

— Когда хочется нового, проще всего отрезать волосы. Меня постригли, когда мы были на гастролях в Америке. В одной из семей, где мы жили, нашлась машинка для стрижки. Тут еще сыграло свою роль то, что я очень люблю воду, а длинные волосы мешают плавать.

— Но ваш сценический образ напрочь разрушен теперь!

— Я никогда насчет этого не парился. Правда, меня все сейчас спрашивают про волосы. Я шучу, что проверяю чувства поклонниц…

— Вы артист, который преподает, или педагог и мастер, который выступает на сцене? Где ваша основная профессиональная жизнь сосредоточена?

— Я начал раздваиваться еще в юности, примерно на 4-м курсе консерватории. Я был студентом и одновременно мастером по ремонту музыкальных инструментов в консерватории. Это был новый мир, очень интересный. А третья жизнь началась тогда в ансамбле «Кантеле». Связана со сценой, с людьми.

— Из «Кантеле» и появилась группа «Мюллярит»? Как это было?

— Саша Быкадоров организовал внутри «Кантеле» ансамбль, играющий традиционную финскую свадебную музыку. Это было что-то новое, поскольку в поле информации, касающейся традиционной народной музыки, был вакуум. А у финнов было много нотного и аудиоматериала. Вот мы у них и брали. Во время плановой поездки «Кантеле» в Тюбинген наша маленькая группа начала играть на улице, собрала толпу зрителей и заработала кое-какие деньги. Это, конечно, стресс небольшой был – во всяком случае, для меня. Такие выступления у многих тогда ассоциировались с подачками. Потом мы выступили в Штутгарте, наша музыка очень понравилась одному человеку, который передал музыкантам 200 марок и пригласил весной на гастроли. Человек оказался председателем музыкального общества одного из округов города. Потом Рольф Грубер станет нашим «немецким дедушкой». Вот тогда и началась, я думаю, самостоятельная история «Мюллярит», связанная с поездками и выступлениями.

— В чем был секрет популярности «Мюллярит»?

— Я об этом спросил как-то свою знакомую. Оказалось, что секрет в поющих мужчинах, а не в фолке как так таковом. Еще, думаю, что дело было в нашей непосредственности и кураже. Мы были первыми, открывали для себя новые возможности музыки.

— Народная традиция в Карелии. Что это такое?

— Такие инструменты как альт, скрипка, контрабас не были народными, не были традиционными в Карелии. Это веяние ХХ века, когда в каждой республике стали создаваться народные ансамбли на манер симфонического оркестра. В народе всего этого не было. Для демонстрации народного духа не нужны совершенные инструменты. Три ноты играл пастух на полянке.

— Но мы-то не на полянке!

— Современный инструмент должен хорошо звучать в ансамбле. Для этого ему нужен  устойчивый строй, стабильность в звуке, точное интонирование и широкий диапазон. Сейчас в Петрозаводске на моих инструментах играют во всех народных коллективах, наверное. Я стараюсь добиться, чтобы аутентичный инструмент был профессиональным. Сейчас мне худрук «Кантеле» позвонил: «Хочу, чтобы тембр был очень мягкий, как будто дудук звучит». Я ему: «Есть такой инструмент: мянкери». Беру и делаю инструмент.

— Что ждет народную музыку?

— Это ведь как с человеком. От себя не уйдешь. Все вернется к себе, к своему детству, своим истокам.

— Почему вы пошли в свое время именно на духовые?

— Я  из Витебска. Пел в хоре, ходил в музыкальную школу и хотел играть на ударных. Но их не было. Пошел на кларнет – мне очень понравился педагог. В Петрозаводске закончил консерваторию по классу гобоя. Сам потом научился играть на флейте, саксофоне и других инструментах.

— Вы белорус, который научился мыслить по-карельски?

— Я страдаю до сих пор оттого, что не выучил финский язык. Знаете, почему? Всегда со мной был Арто Ринне. Всегда помогал, всегда переводил. Но чтобы культуру узнать, нужно знать язык.

— Вот вы умеете играть сейчас на всех духовых. Мы можете отремонтировать практически любой инструмент или даже сделать его самостоятельно. А что дальше?

— У меня есть приятель в Тарту, который ремонтирует флейты. Он по 5-8 инструментов в день возвращал к жизни. Не знаю, смог бы я так? У меня каждый день загружен под завязку: я играю в биг-бэнде на саксофоне, в ансамбле «Саттума», настраиваю рояли  и ремонтирую все классические духовые в консерватории. Еще я преподаю в консерватории, на кафедре музыки финно-угорских народов. У нас там есть Институт народной музыки. Там я тоже работаю. И еще три мастерских. В консерватории я обучаю студентов, в мастерской на Малой Слободской будут проводиться мастер-классы для школьников и родителей с детьми.  Будем делать сами инструменты. Иногда мне кажется, что я распыляюсь.

— Что вас греет?

— Меня — солнце и сегодняшний хороший день. Я раньше каждый день просыпался и летал. Просто от того, что живу. У меня так часто бывает. Многое в жизни связано с солнцем, с настроением. Это для меня важно. Я «Кантеле» помню по репетициям в оркестровом классе, где солнце било во все эти огромные окна и создавало всегда такое потрясающее настроение. Я полюбил автомобиль после первой поездки на нем. Был морозный и очень солнечный день – такой подъем и воодушевление! Все это остается и никуда не уходит.

Что меня удивляет? Не города и не машины. Маленькое количество музыки может удивить. По-настоящему могут восхитить люди. Когда вижу их необыкновенный внутренний мир, я радуюсь.

— Студенты ваши радуют?

— Сейчас человека нужно уговаривать, чтобы он пошел учиться  в консерваторию. Моя задача – избавить его от комплексов. В духовых вообще мало что понимают. Дудка и дудка. Я сначала рассказываю, что такое звук. Потом о том, как он образуется… Многие боятся пробовать. Ко мне в мастерскую на Малой Слободской как-то пришел мужчина. Я ему говорю: «Постучите в барабан!» У меня там много разных инструментов. А он: «Мне медведь на ухо наступил». Оказывается, в 6 лет он пошел на скрипку – забраковали. Пошел в духовой оркестр – все затыкали уши. Я ему дал флейту, и он сразу стал играть. Три звука – его музыка. Сейчас все больше людей прислушиваются к себе и делают то, что им хочется. Прежде делали, что надо. В творчестве это первое дело – прислушаться к себе, найти свое звучание, свое сочетание звуков. Я у своего знакомого финского мастера купил кантеле. Каждый вечер лежу и играю. Извлекаю звуки и не могу остановиться. И этому не надо учиться в консерватории.

Родители отдают своих детей на духовые, потому что мальчику надо развивать легкие. А все наоборот. Чтобы играть на духовом, нужно усилий не больше, чем подуть на стекло, чтобы оно запотело. Так нужно дышать. Не нужно напрягаться. Певица оперная ведь не напрягается, заполняя голосом весь зал.

— У нее аппарат натренированный!

— Это не тренировка. Никакого спортивного смысла тут нет. Это способность узнать себя и наладить так свой организм, чтобы при минимальных затратах он выдавал максимум.

— Японцы, говорят, лучше всех видят нюансы в цвете. А вы, мне кажется, сумеете слышать жизнь во всех оттенках…

— Вчера студентов спросил, что они слышат. Оказалось, что я слышу раза в два больше звуков. Причем постоянно. Меня многие звуки сейчас начали угнетать. В Москве не могу ходить без беруш. Очень устаю от шума.

— Есть звуки невыносимые для вас?

— Мой сын играет на скрипке, у него хороший слух и поэтому он не переносит звука дрели. Мне нормально. Высокие технические звуки я воспринимаю спокойно. Пенопластом по стеклу – нормально. Но мне не нравится шум, хаос, фон. Если я долго нахожусь в помещении, где много людей, начинаю уставать. Фон неопределяемый, как на вокзале.

— Люди звучат, по-вашему?

— Конечно!

— Как звучит Арто Ринне?

— Добрая деликатная музыка. На всех инструментах. У него поет душа. И тихо, и громко, и задорно, и грустно.

— Вам нравится прислушиваться?

— Конечно. Еще мне нравится улыбаться.