«Что в 60 делать с чувствами? »

Наталья Рудман – солистка карельской группы «Blansh». Её можно сравнивать с кем угодно (одно время в её манере петь находили связь с Дженис Джоплин, например), но сейчас не стоит. По-моему, Наталья нашла свою оригинальную музыкальную линию, и ее послания зрителям и слушателям обычно вызывают неслабый резонанс.

Мы разговариваем про музыку, страсти, одиночество и старость. По ходу дела Наташа раскрывает «кухонные» секреты «Blansh».

— Однажды я видела, как ты шла по улице босиком, а туфли несла в руках. Конечно, зрелище привлекало к себе внимание прохожих, хотя ты сама, кажется, чувствовала себя вполне комфортно. Такая свобода – в твоем характере?

— Во мне живет Великий Космический Зажим. Я на каждом выступлении воюю с ним. В какой-то момент его сдувает, и я оказываюсь на свободе. И тогда я могу творить какие-то штуки без смущения. В этот момент классно выпустить себя, что-то сделать…

— А твой Космический Зажим отступает, когда ты выходишь на сцену?

— По-разному. Был момент, когда я думала, что без глотка коньяка вообще не смогу выйти к людям. Я попробовала глотнуть перед концертом – не понравилось. Сейчас я собираюсь другим способом,  настраиваюсь, запускаю внутреннюю химию, которая начинает проявлять себя примерно после первых двух песен.

— Что ты делаешь для того, чтобы так здорово, ни на кого не похоже петь? Дело в технике исполнения?

— Я про это вообще не думаю. Я не знаю теоретических правил гармонии и придумываю их сама. Если что-то не приживается, то пропадает.

— Как ты поешь в квартире? Представить себе не могу!

— Я в квартире не пою. Дома я могу разложить слова, выделить акценты. Орать я хожу на репетиции. И еще ору в машине.

— Постоянно нужно орать?

— Как раз сейчас у меня появилась возможность  попеть спокойное.  Когда не нужно скакать, радовать и бодрить всех: «Да потанцуйте вы уже, наконец!»  Просто стоишь и красиво поешь. Ребята меня пригласили  в  Downtempo evening. Это хорошая лаунжевая музыка, без всякого крика. В октябре представим это дело.

— Свои не ревнуют?

— Я свою группу не бросила, мы так же репетируем. Участие в других проектах позволяет мне развиваться, шагать дальше. Был момент, когда я пела с Петей Васильевым. Впереди были такие радужные перспективы – поездки в Финляндию, слава… В общем, прозвенели медные трубы, нос задрался, хвост трубой! В «Блэнш» тогда было все спокойно, затишье. И я одна такая – с горящими глазами. Потом Кит не выдержал и спросил, что происходит.  И правда, что происходит-то? Спасибо, помог спуститься с небес на землю.

— Звезд с неба не хватаешь?

— В Петрозаводске музыкальная жизнь спокойная, местечковая. Будь у нас хоть малейшие амбиции, давно имели бы собственного менеджера. Не такая уж проблема.  По идее, нужен человек, который всем позвонит, договорится о деньгах и числах и себе возьмет процент.  Мне еще на фестивале  «Blues Дельты Невы» в свое время сказали: «Вы прикольные ребята, но это несерьезно, когда вы сами приходите и говорите – возьмите нас, пожалуйста!»

— Почему у вас нет менеджера?

— Мы такая ленивая группа… У ребят много работы. Кит — юрист, работает по ночам, двое детей. У Толика тоже работа. А у меня характер не тот, не умею торговаться.

Каждому нужен менеджер, который любит тебя, твою команду. А многим ведь плевать на твой стиль и мнение. И он ради денег готов поломать команду, переодеть, перекрасить… И убить твое маленькое начало. Когда мне было 15 лет, мы с одноклассником записали альбомчик электронной музыки. Отослали продюсеру в Москву. Тот попросил переделать. Мы весь альбом перелопатили. Наша оригинальная идея и стилистика исчезли. И альбом потерялся, не стал популярным, и идею не воплотили.

— Петрозаводск для тебя не мал?

— Мал только потому, что вариантов поиграть с кем-нибудь не много.  А так… Город не имеет значения. Амбиции должны быть подтверждены возможностями. Не могу я бросить дочку на полгода и уехать в тур по Костроме.

Как выглядит гастроль? Сел в автобус, поехал. 8 часов едешь, потом 2 часа играешь концерт. Потом снова садишься в автобус и опять едешь. Ночью. Потом ты в гостинице какого-нибудь маленького городишки спишь, как дохлый лось. Потом у тебя снова концерт... Где здесь место ребенку? А только так можно заработать музыкой.

— Какой кошмар.

— Артист среднего масштаба – это такая трудячая жизнь. И на нее не все согласны.

— Ты от музыки не устаешь?

— Без музыки я – ничто. Мне даже в резюме нечего написать о себе. Что я умею? Чего достигла? Пишу про образование: филфак плюс туризм. Потом начинаю перечислять фестивали, на которых мы побывали. Как будто это может быть интересно работодателю!

— Зато самой тебе интересно!

— Я бы хотела, чтобы вся сила моих эмоций и желаний направлялась в музыку. Чтобы это было всепоглощающе интересно. А еще я бы хотела не бояться.

— Можешь рассказать, как вы сочиняете песни?

— Немногие команды сочиняют музыку. Мы это делаем. Может, немного коряво – мы ж самоучки! Как это происходит. Например, Кит приносит риф: тыдым-тыдым… Или Толик придумывает гармонию, с которой может начинаться песня. Востоков  берет тему и начинает под неё что-нибудь колотить свое. После этого Кит берет и все ломает своим басом.  А текст…  У Востокова есть тексты, которые он сочиняет на кухне, когда у него есть время. Тексты лежат у нас в отдельной папочке. И вот, когда Толян приносит аккорды, я открываю папочку и достаю первый попавшийся листок. Смотрю по настроению – ага, это сопли про любовь – убираем. О, а тут -  более-менее, про рок-н-ролл. Пытаюсь наложить. Не подходит ритмически – слишком много слов. Беру другой листок…. Последний раз как было дело. Придумали песню «Bustard». Не буду переводить название. Придумали риф. И я прикинула под нее историю: сидит пьяная женщина в баре. Рядом на стойке – пистолет, виски в стакане. Сердится на мерзавца, который ее бросил, но которого она – ик! — любит…  Потом прошу Востокова накидать текст. И он прямо на репетиции придумал слова…

— С ума сойти. Прямо в духе пособия «Как петь блюз»! Твой стиль сценический – тоже спонтанная штука?

— Я нашла свое амплуа. На сцене я — развязное, беспардонное и немножко стервозное существо, которое много себе позволяет. Но это амплуа сейчас разошлось с тем, что у меня внутри. В какой-то момент мы сошлись, но потом как-то покосилась семейная жизнь и я решила, что пора разойтись с этой дамочкой. И теперь иногда возникает конфликт на сцене, когда мне нужно соответствовать амплуа.

— И как решаешь?

— Ищу другие краски. Это возможно делать только на концертах.

— Из какой это может быть оперы?

— Это все равно будет кабацкая опера. Публике не интересно видеть во мне спокойную и приличную барышню. Ей стерва симпатичнее.

— Ты себя представляешь, например, в 60 лет?

— Вообще не представляю! Я не могу даже на неделю ничего планировать. Боюсь думать про свои 60 лет.  Я ведь сейчас не забочусь ни о пенсии, ни о карьере своей.  Работаю неофициально.

— Где сейчас?

— Сейчас пою в духовном  хоре. Это моя работа. Мне она нравится! При этом я не воцерковленный человек. Не умею это делать или не чувствую потребности.

— И это никого не смущает? 

— Я – часть клироса, на меня смотрят люди. По идее, я должна быть с церковью. Может, это позже придет?

— Петь тебе хорошо там?

— Петь мне хорошо. Люди славные, с ними комфортно. Регулярно зову всех на концерт к себе. В хоре – я так, не самый лучший голос. В основном на подпевках. Это трудно! Партитура – господи, как они быстро ее поют! Первые два месяца я была полным отставальщиком. Расстраивалась. Не знала, куда смотреть: то ли на ноты, то ли на слова. Так-то церковные гласы все знают наизусть. Но для меня эти стихирные гласы были полной бедой – никогда не угадаешь, куда пойдет мелодия.

— Работа в церковном хоре как-то тебя меняет внутренне?

— Еще до церкви я пыталась собрать себя в кучу. Говорила себе, что нельзя без конца идти на поводу своих страстей. Это настолько все вокруг разрушает…

 — Что-то подвинуло тебя к этим мыслям?

— Подвинуло, когда я оказалась практически у разбитого корыта. Без семьи, без работы, без друзей, которые осудили меня за вседозволенность.

— Что ты сделала?

— Это уже быльем поросло. Я тогда решила, что можно себе позволить все, что хочется. Имею ли я право на удовольствие? Вопрос до сих пор открыт. Но платить за него слишком дорого не хочется. Желания и страсти лучше превращать во что-нибудь. В картину, например. В танец. В песню.

— Сейчас разобралась в себе?

— Разобралась в том, что для меня дорого, а что – было и нет. Семья моя всегда со мной. Я могу пожертвовать музыкой ради семьи. Люди, которые окружают, временные все.

— Эмоции управляют тобой?

— Раньше очень от них зависела. Башка отключалась, когда эмоций было слишком много.  Когда совсем было невмоготу, играла в компьютерную онлайн-игру World of Warcraft. Она тебя истощала ужасно, и ты валился спать.

— На мой взгляд, лучшие музыканты зачастую такие маргиналы, что ли… Ты не боишься с головой уйти в эту богемную жизнь?     

— Я слишком рациональна и осторожна, чтобы маргинальничать.  Круг маргиналов – люди-однодневки. Нет у них надежного тыла, любви. Они одиноки. Толпы поклонников – это только восторженные глаза. Я не могу быть одна.  Смотрю на стариков одиноких, бредущих в магазин за батоном,  и нет для меня более страшного кошмара. Вот что: в 60 лет, когда поклонники уже не будут писать мне восторженные письма, я хочу, чтобы рядом были близкие мне люди. И, конечно, я не хочу стареть. Что мне в 60 лет делать со своими чувствами?