Интернет-журнал Республика Карелия

Да, я такой!

Анна Гриневич 4 июля 2012
Голосовать -9 | +71 +
Да, я такой!

Два часа без перерыва Константин Райкин читал для петрозаводской публики стихи. Не уверена, что зал был готов к такому поэтическому марафону, наверняка многие пришли расслабиться-отдохнуть-посмеяться. Удивительно, что никто не ушел. В конце спектакля «Самое любимое» зал аплодировал стоя. Хорошая была работа.

До представления Константин Аркадьевич дал нашему изданию интервью. К большому нашему сожалению, артист отказался от фотосъемки. Сказал, что у него на это нет времени. Может, и так. В порядке эксперимента мы решили опубликовать беседу без фотографий. Надеемся на ваше понимание.

«Кого хоронят?» — «Сына Райкина!»

— Вас трудно представить себе пожилым, а ваш папа остался в памяти многих человеком с седой шевелюрой. Так эта дистанция будет существовать всегда, как по-вашему?

— У меня другое ощущение. Папы всегда старше, что делать? Да, я – сын Райкина, я и умру сыном Райкина. Такое амплуа, к сожалению. Если доживу до 90 лет, потом умру и меня понесут хоронить, обязательно кто-то спросит: «Кого хоронят?». И ему ответят: «Сына Райкина!».  К истинному положению вещей не имеет отношения.  А для студентов я – Константин Аркадьевич. Хотя я себя не считаю пожилым даже – у меня другое возрастное ощущение от себя.

Бруно  Фрейндлих был знаменит, когда его дочка поступала в театральный вуз. А теперь её слава абсолютно затмила отцовскую. Может такое случиться у вас?

— Папа Алисы Фрейндлих, в отличие от моего, никогда не был самым любимым артистом страны. Мой папа работал в очень востребованном публикой жанре эстрады и сатиры. Его без конца показывали по телевизору и писали о нем в газетах. Сам я давно не занимаюсь популяризацией себя. Не снимаюсь в кино и не участвую в телепроектах – мне это не интересно. Мне интересен только драматический театр. Папа работал для страны. А я – для узкого круга зрителей города Москвы. Кто меня знает? Нет, я лукавлю, конечно. Я считаю, что я ого-го как много значу. И потом я уже много лет занимаюсь педагогикой – это совсем непопулярный вид деятельности.

— Разве непопулярный?

— Педагог как зубной врач. Вы знаете знаменитого на весь мир зубного врача? Я – нет. И педагогов никто не знает. Меня слава вообще не интересует. Папа тоже ничего не делал специально для славы, но вид его деятельности был другой, более демократичный. Я занимаюсь классикой, вещами осознанно камерными. У меня другая дорога.

«В средних артистах ходить не буду!»

— Когда он видел вас на сцене и что-то не принимал, то говорил вам об этом?

— Он меня очень любил как артиста. Не был строгим цензором. Не принимал, а потом принимал.  Папе нельзя было показывать полработы. Поскольку сам он был артистом неограниченных возможностей, для него не существовало технических сложностей, то он не понимал процесса работы других актеров. Что у них  сегодня, может, не  получается, а послезавтра получится.  Свои оценки он никогда от меня не скрывал – говорил, как есть. Мог сказать: «Это ужасно, чудовищно, не смешно». Я говорил: «Подожди!» А он мне: «Чего ждать? Да это бездарно!»  Это про моих артистов, которых я привел в его театр маленький. Когда не годились другие доводы, я притворялся, что мне плохо, хватался за сердце. Папа сам был сердечником, очень уважительно относился к болезням других. Я нагло симулировал, и тогда мне разрешали закончить работу.  После спектакля папа приходил и говорил, как ему все нравится…

— А вы убежденный педагог?

— Я всегда знал, что если стану артистом, то буду не только артистом. Чувствовал в себе лидерские наклонности. Поначалу я вообще не понимал, смогу ли стать актером. Знал, что в средних артистах ходить не буду, сразу уйду.  Но то, что я мог за собой повести людей и на что-то их сподвигнуть, я всегда понимал.

«Без риска дело не имеет смысла»

— Театральному критику Марине Давыдовой вы говорили о том, что нужно уметь отказываться от опыта, чтобы чего-то достичь в профессии…

— Это всегда происходит. Любая новая работа, если ты правильно к ней подходишь, требует отказа от целого ряда своих умений.

— А честолюбие как же?

— Я не честолюбив. Самолюбив — да. Я считаю, что любовь к себе – это божественное чувство. Если ты не любишь себя – ты не полюбишь другого.  Так вот, если ты продолжаешь быть человеком искусства, то любая новая работа – это риск для тебя. И тут нужно исключить опыт и продолжить оставаться учеником. Если ты учитель, то ты умер.

— И вы никогда не отказываетесь браться за новое?

— Понимаете, в чем дело... Сомнение – это не отказ. Если я начал работать, я не отступлю. Я как партия — залог побед и… как там прежде говорили? Рулевой и залог побед. Даже если не получится. У меня очень сильный характер, бойцовский. Я решаюсь на новое, только если мне это сулит какую-то неизвестность и риск. Без риска дело не имеет смысла. Без этого страха нет какого-то электричества, вообще зажигание не работает. Какого черта брать то, что ты уже знаешь?

Любовь как жертва

— Когда вы репетировали «Короля Лира», проводили какие-то параллели с сегодняшним днем?

— Мы же не делали спектакль из старинной жизни. Не музейной деятельностью занимаемся! Сейчас мы ставим «Ромео и Джульетту». Шекспира имеет смысл брать только потому, что он актуальный драматург. Он писал про свою жизнь.  География его не интересовала – что Дания, что Эльсинор.  Весь мир раздираем враждой и ненавистью. Дураки-люди думают, что вот прилетит какой-то там метеорит и человечество погибнет. А оно погибнет раньше, поскольку главный враг человека – человек. Люди полны ненависти. Про это и написана «Ромео и Джульетта». И любовь – она не детородна, она дается человеку, чтобы жертву принести. Люди на секунду от такой жертвы оторопевают и прекращают вражду. На секунду. Они потрясены жертвой. Я думаю, что это современно: только любовь может спасти мир.

— Сами ставите «Ромео и Джульетту»?

— Вы в курсе, что в моем театре большая часть репертуара – это мои спектакли? Но я никогда не играю в том, что ставлю. Существует мнение, что мне не положено браться за режиссуру.  Эти же люди когда-то не верили, что сын великого артиста сам может быть артистом хорошим. Они говорят: «Природа отдыхает на детях великих!» Кто это придумал? Какой-то завистник! Разве природа отдохнула на Алисе Фрейндлих?  Или семья Михалковых. Чего она не отдыхает-то?! Тогда как у Тютькина уже гений должен был родиться – так природа отдохнула! Нет тут закона! Ну ладно. Общественное мнение – вещь неповоротливая. Критикам объяснили, что я хороший артист. Потом я стал худруком – ну, не, не может он быть талантливым руководителем! Да? А какие режиссеры у меня ставят, какие награды, какие аншлаги и сколько лет! Значит, я — хороший худрук! И никуда не деться! А потом я еще стал заниматься режиссурой. Они еще стали меня-артиста со мной-режиссером сравнивать! Не такой он режиссер, какой артист! Такой, такой! Никуда им не деться будет — я их дожму! Я сам себе большой критик и самоед. Я сам! Им не снится так меня критиковать, как я сам себя критикую! Если я считаю нужным этим заниматься, значит, у меня есть веские основания. Им объяснят, что я все делаю хорошо. Поставил уже 25 спектаклей, этого мало – нужно больше!

«Как в травку накакали…»

— Для вас так важно общественное мнение?

— Очень важно! Я завишу от него, конечно. Глупые статьи неприятно читать в любом возрасте. Я все равно бешусь. И все бесятся. Врут те, которые говорят: «Я научился к этому спокойно относиться». Никто не научился. Статейки борзописцев, которые каждый день ходят в театр и потом сразу пишут, выводят из себя. Я понимаю, что им тоже тяжело – каждый день про театр писать, можно озвереть. Знаете историю про то, как любовник какой-то французской парфюмерши просидел всю ночь в шкафу с парфюмами, потому что пришел муж?  Так он утром вышел и сказал: «Кусочек говна дайте! Сил нет!»  Конечно, самое важное – иметь нормальный успех у зрителей. Что значит успех? Чтобы ты ощущал, что ты понят. В театре это важнее, чем в любом виде искусства. Картина остается во времени, даже если сейчас ее никто не купил. А театр живет, пока зритель сидит.

— Не любите критиков?

— Есть умные люди, а есть просто критики. Они любят быть отдельно от зала, их раздражают аншлаги. Они хотят сидеть в одиночку и понимать.  А когда тесно все сплющены, и вокруг все в восторге, их глупое самолюбие мешает им понимать. Вот все встали в финале и аплодируют, а ты смотришь в зал и думаешь, что же там за островок такой, ямочка? А это группка критиков. Как в травку накакали. Хе-хе.

«Пушкина прочесть как бацилл в воздухе убить»

— Вот про вас уже истории анекдотичные рассказывают. Про то, как вы завернули одну журналистку, которая плохо подготовилась к интервью. А потом она пришла снова, уже начитавшись и насмотревшись, и первым ее вопросом стало: «Константин… Как вас по отчеству, кстати?»

— Я знаю эту историю! Она выдуманная. Её окончание придумано: как будто бы я сказал ей: «Идите вон!» Мне такие вещи как раз нравятся. Да это очень часто происходит, когда люди забывают отчество. Для меня это хорошо. Значит, меня отдельно числят. Разгильдяйство, конечно, но симпатичное.

— Ваш папа как-то был в Петрозаводске с длительными гастролями. Говорили, что это было что-то вроде ссылки за острую шутку. Он вам не говорил об этом?

— Я знаю, что он в Петрозаводск ездил на гастроли. Насчет ссылки — не знаю… Ничего плохого про Петрозаводск от него не слышал. И я здесь бывал на гастролях не раз. У меня здесь соклассники даже есть. В Ленинграде я учился в 45-й школе.  Она была с физико-математической,  там победители олимпиад со всего Северо-Запада СССР учились. В том числе из Петрозаводска. До сих пор здесь живет Олег Федоров. Мы с разных классов, но с его братом я сидел за одной партой.

— Почему вы сейчас, общаясь с публикой на гастролях, читаете стихи? 

— Я чувствую волну интереса к настоящей поэзии. А я читаю высокую поэзию. Мне самому это нравится. Людям сейчас недостает какого-то витамина в их духовной пище. Каких-то хороших фраз, красивой речи. Это полезно – как горло полоскать каким-то хорошим раствором. Пушкина прочесть – бацилл меньше в воздухе останется. Он, как колокольный звон, что-то мерзкое убивает в воздухе.

— Бродского не читаете?

— Нет, я не читаю Бродского. Так сложилось. Я читаю Мандельштама, Рубцова, Заболоцкого, Самойлова, Пушкина. Есть гениальные поэты – Блок, Лермонтов, но не складывается. Бродский – гениальный, конечно. Не надо забывать, что был изгнан из страны за тунеядство. Город Ленинград – моя родина — и сейчас продолжает эти традиции. Оттуда очень хочется уехать, в Москве власти гораздо либеральнее.

  • Да он не просто сын Райкина, он вообще ребенок! Это в 62 года. Никакой мудрости или усталости от жизни. Полон экспрессии!

    Чудесное интервью, Аня.

    Голосовать - 0 | +3 +
    Ленка
    4.7.2012 в 11:38
  • И все-таки очень жаль, что нет фотографий Никитина. Райкин настолько пластичен и красив своей одухотворенностью, что, убежден, фотографии получились бы отличные!

    Голосовать - -1 | +5 +
  • Гоша, это моя большая печаль...

    Голосовать - 0 | 0 +
    4.7.2012 в 12:09
    Автор поста
  • талантливый, умный, красивый человек.Спасибо Вам, Константин, за Ваш вклад, за Ваш труд.Я люблю Ваш театр.Каких актёров Вы растите! Все они-бриллианты! И очень хороший репертуар в театре.Спасибо.

    Голосовать - -1 | +1 +
    Елена
    4.7.2012 в 12:33
  • Прекрасное было выступление. Два часа стихов — это, по-моему, просто круто! Я восхитилась памятью и мастерством Константина Аркадьевича. И оценила вызов провинциальной публике. Два часа стихов! А как он читал Пушкина?! Ух!

    Голосовать - 0 | 0 +
  • тоже была в восхищении от выступления....

    спасибо за статью, Анна

    Голосовать - -1 | +1 +
    М Г
    4.7.2012 в 18:25
  • Спектакль хороший. Стихи известные и не очень звучащие, читал отменно. Мгновенное перевоплоение, эмоции — класс!

    А смеху на спектакле хоть отбавляй — «очаг нашей культуры» чего стоит !!!

    Голосовать - 0 | 0 +
    Вадим
    4.7.2012 в 22:32

Для того, чтобы высказать свое мнение, регистрация не требуется.
Но, по желанию, вы можете зарегистрироваться или или войти на сайт
через свой профиль в социальных сетях:

  • Ваше имя *
  • E-mail
  • Сайт
  • Текст мнения *



Мы в соцсетях
Лучшие