Доктор с пожаром в голове

Рассказывая о болезнях своих пациентов, Николай Дмитриевич не показывает на себе. Это единственная примета, в которую он верит. В остальном заслуженный врач России и Карелии, один из лучших хирургов республики, привык полагаться на себя. Николаю Дмитриевичу Ушакову – 66 лет, из них больше тридцати он прослужил в Республиканской больнице, где 28 лет заведовал хирургическим отделением. Между тем он не похож на человека, который знает, что он все может. У него, как он говорит, постоянный пожар в голове. Благодаря этому «пожару» он первым в Карелии начал заниматься гибкой эндоскопией (ФГС), начал делать эндовидеоскопические операции. Сейчас съездил в Петербург на мастер-класс по грыжам и уже закупает новые инструменты для новаторского подхода к таким операциям. Ему, заслуженному и почитаемому в Карелии доктору, постоянно хочется идти дальше. Может, благодаря таким людям в медицине и происходит движение вперед?

— Если бы сейчас к вам поступил раненый Пушкин, смогли бы его спасти? 

— Думаю, что да. Я в хирургии уже 42 года, вижу, какие произошли за это время перемены. 200 лет – кажется, немного, но в медицине – кардинальные сдвиги! Появились технологии, позволяющие оперировать гораздо эффективнее.

— Я знаю, что вы – такой новатор в хирургии. Чуть ли не первым в России провели операцию при помощи видеооборудования…

— Сейчас трудно представить себе, что еще совсем недавно у нас не было, например, ФГС. Этим делом – гибкой эндоскопией — я стал заниматься первым в Карелии… Потом получилось так, что мы были одними из пионеров, начинающих проводить эндовидеоскопические операции в нашей стране. Суть метода в том, что операции на внутренних органах делаются при помощи специального оборудования через очень маленькие разрезы. Новая технология позволяла совершать хирургические действия бескровно и нетравматично. В Петрозаводск специальное оборудование в 1992 году привезли американцы, чтобы показать нам, как работают современные врачи. Вместе с американским хирургом мы провели 11 операций (шесть – он, пять — я). Одну из операций я сделал за 40 минут – он был в шоке! Там лапароскопию меньше полутора часов не делали. Мы надеялись, что сможем тогда найти деньги на это оборудование – 35 тысяч долларов, но ничего не вышло.

— Есть объяснение, почему вы делаете операции быстрее американцев?

— У меня операции идут 20 минут, ну 30. Если сложные – час. Не потому, что тороплюсь – я все аккуратно делаю. Сейчас у меня своя клиника, а прежде, когда я работал в Республиканской больнице, нужно было все плановые операции заканчивать к трем часам. Может, поэтому мы все привыкли делать быстро? (Улыбается — прим. авт.).

— Здорово американская медицинская система отличается от нашей?

— Из Америки в свое время я привез новых инструментов тысяч на 30 долларов. Если бы я не забрал их, инструменты бы утилизировали! В Америке хирургу каждый квартал приходит счет, деньги с которого нужно суметь израсходовать. Если хирург не истратил всю сумму, значит, он не интересуется новыми методиками, не развивается и пр. Страховые компании, которые платят за лечение больных, строго следят за соблюдением всех норм. Например, на каждую операцию в счете запланированы деньги на инструменты. Эти инструменты, оставшиеся не использованными в процессе операции, нужно выбросить. Оставлять их для других пациентов нельзя – нарушение правил. В Америке развита страховая медицина. Это дорого, конечно, но здоровье дороже.

Мне понравилась в Америке система хирургии «одного дня». Родственники привозят больного, его оперируют, и наутро уже можно забирать пациента домой. У нас по 4-5 дней после операции положено лежать в больнице.

Много разумных вещей невозможно сделать в государственном учреждении, поэтому я решил ввести в больнице систему платных медицинских услуг. В 1988 году я на базе хирургического отделения Республиканской больницы сделал четыре нормальных сервисных палаты по типу гостиничных номеров. Люди о таком комфорте и не мечтали тогда!

— Есть, по-вашему, резон перевести всю нашу медицину на платную основу?

— Наверное, нет. Не все же могут платить. Вся срочная медицина должна быть бесплатной. Приедет наш человек в Питер, там случись что – полис не поможет. Никому он там не интересен, нужно будет платить деньги. Конечно, нужно развить нормальную страховую медицину, об этом давно говорят, но на том и кончается…

— Что бы сделали в медицине, будь ваша воля? 

— В СССР система здравоохранения была прекрасной. Сейчас придумываются разные государственные проекты вроде программы «Здоровье»… Ребята, не тратьте миллиарды! Верните то, что было раньше!

— А что было раньше?

—  Мы постоянно выезжали из Петрозаводска и курировали районы. Я должен был 200 людей посмотреть на профосмотрах – эти обязанности были у всех докторов. Выходили на предприятия. Надо не новую платную медицину строить, а возвращаться к системе тотальной профилактики. Это самое главное направление. Если уйдем от этого совсем, то будут запущенные случаи.

— Где эти доктора прекрасные, которые готовы ехать в районы?

— В районных больницах есть ставки, но нет специалистов. Я после окончания университета поехал в Олонец, я просто хотел работать. А сегодня из десяти интернов один в лучшем случае поедет в глубинку, а другие здесь постараются пристроиться. А ведь хирургу работать надо, а не пристраиваться! Хочешь быть врачом? Тебе нужно научиться, получить практику! Так езжай! Тем более сейчас там квартиры дают и деньги. Но пожара в голове нет. Все совмещают, подрабатывают. В районах остались врачи, которым за 60. Завтра они уйдут, ничего не останется. В Пудоже хирургу 64 года. Он там единственный опытный хирург – ему звонят днем и ночью, он больше не может, но деваться некуда. Некому передать.  Сейчас университет ежегодно выпускает около 200 медиков. Куда они деваются? Если мое поколение уйдет, будет страшное дело – районы голые.

 Я помню, как прежде работала санавиация. На вертолете однажды я за день три района облетел! Сегодня, чтобы вертолет или самолет полетел, должно случиться что-то неординарное. А дорог-то нет, ребята! Зачем в Беломорске поставили томограф за 2 миллиона долларов? Там один невролог! Никому ничего не нужно! А там дороги-то какие! Из Кеми не довезут с инсультом человека!

— Что изменилось по сути?

— Раньше все было направлено на человека. Не дай Бог поступил бы человек ко мне, а я бы сказал ему: «Плати деньги сначала!». Да в голове такого не было! Сегодня врачи и не подойдут к больному, если он откуда-то приехал. На 200 процентов изменился мир. Из-за того, что государство так себя ведет, люди изменились. Сегодня деньги определяют все. Страшное дело. Мне рассказывали о таком случае: поступил в больницу пациент из Питкяранты. Ему поставили диагноз — рак легкого. Врач сказал: «Надо заплатить пять тысяч долларов». У него гараж – 300 тысяч рублей стоит и квартира меньше тысячи долларов. Откуда ему деньги взять? Через две недели выпустили его с вылеченной пневмонией, никакого рака и не было. Вот о чем речь.

Люди приходят и жалуются на моего ученика: берет деньги, а делает черт знает что. Я им говорю: «Ребята, поверьте, я этому не учил». У меня такого не могло быть. Давайте не будем о грустном.

— А чего вы в государственной больнице не работаете?  Помогли бы многим…

— Сложилась такая ситуация. Нормально там работать уже не мог.

— Доктора же о людях должны думать, правда?

Доктора-то да, но… Интриги и прочее никто не исключил. Когда мне сказали, что нужно закрыть клиническую лабораторию и сделать на ее месте центр медицинских услуг, чтобы помочь доктору, который пишет диссертацию, я возмутился. Лаборатория делает полторы тысячи анализов ежедневно. А вы – закрывать? Не нашли общего языка, в общем.

— У нас хороших врачей через знакомых ищут. Это нормально?  

— Врачей хороших много, но трудно их найти, наверное. В Америке – семейные доктора. Они координируют все действия своих клиентов.

— И что будет дальше? Ничего хорошего?

— Доступная медицина для народа? Большой вопрос. Не представляю пока. Врачей-энтузиастов, какой, например, была Готовцева, очень мало. Если профилактики не будет, ничего хорошего ждать не придется. Нужен постоянный патронаж, контакт с людьми. Это дело участковых — очень тяжелая и неблагодарная работа.

— Рак когда-нибудь научатся лечить?

— Думаю, в недалеком будущем найдут средство. Тут очень важен наследственный фактор. Как-то оперировал мужчин в трех поколениях – у всех был рак прямой кишки. Около 250 операций у меня сделано поджелудочной железы. Это почти рекорд.

— Вот мне сказали, что вы «рукастый». Что это качество у хирурга сродни таланту у поэта – природное. Откуда у вас это?

Руки-то хорошо, но без головы не обойдешься. Конечно, у настоящего хирурга должно быть чувство тканей. Я с первого курса любил анатомию. Один был в группе среди десяти девчонок. Кто будет препарировать труп? Девчонки: «Коля, давай иди!». И так полтора года я это делал. Руки научились чувствовать ткани.

— Как объяснить это чувство?

— Я не знаю. Руки как-то сами… Мне 66 лет. Я умею многое делать хорошо, но мне до сих пор неймется — хочется учиться новому. Недавно съездил в Петербург на мастер-класс по грыжам. У нас удаляют традиционно, через разрез. Образуются новые спайки, проблемы, и выглядит все это некрасиво. Там посмотрел, как это можно делать эндоскопически. Теперь покупаю новые инструменты, буду делать. Есть желание.

— Вы сами-то не проводите мастер-классы?

— В Карелии это как-то не принято. И потом я могу показать, поговорить, но учить – это не мое: «Пошли со мной в операционную – я все объясню!».

— Тоже на себе не показываете?

— Да, говорят, есть такая примета – на себе не показывать. В остальных случаях я в приметы не верю – привык полагаться только на себя.