Интернет-журнал Республика Карелия

Исповедь отставного сапёра

Дмитрий Бобров 1 февраля 2013
Голосовать -2 | +28 +
Исповедь отставного сапёра

Памяти моих друзей, которые не станут полковниками.

 

Взрыва я не слышал. Просто вспыхнуло ослепительным белым перед глазами, и я взорвался весь изнутри. Разлетелся на отдельные клеточки, которые быстро собрались обратно в единый клубок боли. Болью было всё, и я сам был боль. Она была разная — от резко скрипучей в костях до судорожно тянущей в мышцах. Кости вывернуло наизнанку мозгом наружу и перетирало мышцами, которые дёргались подобно пиле разнонаправленными судорогами. Там, где только что размеренно и глухо тукало сердце, засел раскалённый уголёк. Он разгорался, как от притока струи свежего воздуха, от малейшего движения, и беспощадно выжигал всё изнутри. И даже мысли причиняли невыносимые мучения. Единственное, что приносило какое-то облегчение, – это протяжный глухой стон, который я издавал на одной ноте.

С этим стоном меня и привезли в госпиталь и сдали дежурному врачу. В тот выходной вечер по госпиталю дежурил хирург, майор медицинской службы. Он посмотрел на моё растерзанное болью тело, поднял мне веки и спросил: «Чего ты больше всего сейчас хочешь?» Не знаю, какой смысл он вкладывал в эти слова и что ожидал от меня услышать в ответ. Поскольку думать было нестерпимо больно, мысль была только одна. И я ответил вопросом на вопрос: «Когда уйдёт боль?» Майор ещё раз внимательно посмотрел на моё зеленеющее лицо и успокоил: «Скоро, скоро больно не будет». Он был опытный. Видимо, он знал, что говорил. Потом он достал из моего нагрудного кармана бумажку и, повернувшись к лампочке, прочитал: «Капитан, 28 лет». Затем вытащил из другого моего кармана смятую сигаретную пачку, где ещё оставались две сигареты, и спросил разрешения закурить. Затянулся дымом так вкусно, что я тоже внезапно захотел закурить. Он прикурил мне сигарету, вставил её между моими зубами, а пачку смял и выкинул в урну. Вдыхать дым я не мог, но фильтр между зубами внезапно убавил громкость какого-то лязга и скрипа. Оказывается, я постоянно скрежетал зубами, а иногда начинал выбивать ими жуткий по частоте ритм. И тут мне стало легче. Майор не обманул, боль ушла. Вместе с сознанием.

Майор был опытным и шансы мои тогда оценил, как 99 к 1. 99 были против того, что я выживу. Майор был ненамного старше меня, но повидал всякого. Кроме личных перспектив по службе. И решил разнообразить свою жизнь, бросив профессиональный вызов статистике. 99 случаев были против майора, только один я – за. Точнее, мне было всё равно, меня уже почти не было. Я вел свою бессознательную жизнь овоща в палате реанимации. Весь в крови и рубцах, опутанный шлангами, проводами, утыканный иголками и трубками с головы до ног. Под круглосуточной опекой майора и всего личного состава его реанимационного отделения из четырех хирургических медсестёр.

На седьмые сутки чёрный от бессонницы майор сопровождал моё тело на первый этаж госпиталя, где располагались рентген и морг. Наверное, тогда он сдался. И признал, что он не господь бог. Это нетрудно сделать. 99 – это почти стократный перевес против 1. Никто и никогда не упрекнул бы его за эту капитуляцию. Включая меня. Передо мной он своё слово сдержал – больно мне уже не было. Из реанимации моё голое тело, прикрытое белым флагом простыни, ногами вперёд, на складных брезентовых носилках вытаскивали четыре солдатика-новобранца. Унылый эскорт в кирзовых сапогах, серых больничных халатах и с бритыми головами.

И вдруг я увидел жену. И увидел её взгляд. Полный страдания, нежности, муки, горя, жалости и любви. Почему-то именно в тот миг я понял, что она меня любит. Cнова провал. Оказалось потом, что она закричала и заплакала, что майор вышел из осоловелого ступора и, пощупав мой пульс, дал команду заносить меня не в морг, а на рентген. Затем ещё неделя в реанимации. Вот там я уже имею какие-то воспоминания. Ко мне часто приходили посетители, я говорил с ними, спорил, смеялся и плакал. Ходил в атаки, командовал своими бойцами, спорил до хрипоты с однополчанами о тактике и стратегии. «Всё куда-то рвался, дерзал, метался. Не укрощался, а укрощал».

Медсёстры потом рассказывали, какое это было жуткое зрелище. Как я со всеми своими капельницами и шлангами в горле и ноздрях вставал и начинал разгуливать по палате, жестикулируя и кому-то что-то объясняя. Наркоз. Наркотики. Иначе, говорят, я мог бы не выдержать боли. Краники для подключения шлангов и капельниц были вшиты мне во все вены и артерии. Потом ещё месяц в отдельной палате в шлангах. И ещё две недели в палате с тремя ветеранами, которые легли в госпиталь перед выходом в отставку, чтобы подтвердить своё право на инвалидность.

За две недели до моей выписки мы стали подолгу беседовать с майором «за жизнь». Играли в нарды, выходили на улицу покурить. Он нараспев читал мне список того, что мне теперь навсегда «нельзя». Хотя проще было скороговоркой выпалить, что осталось «можно». Моё чудесное выздоровление естественным образом нас сблизило. Он радовался тому обстоятельству, что я выжил. Я тоже радовался, но как-то смутно и робко. Я не участвовал в той битве и мне было трудно разделить его радость победы. Моё выздоровление повышало его самооценку как специалиста. Хотя его немного огорчало, что светила медицины далеко и не заметят, как он переломил соотношение 99:1 на 98:2. А это очень много. Это уже не почти 1 к 100, а 1 к 50. У кого-то шансы выжить могут увеличиться вдвое против моих прежних! Но не факт. Может быть, я и был тем единственным из 100, которые иногда встречаются как погрешность в абсолютно верных расчётах. И то только потому, что где-то дежурит амбициозный хирург-майор, которому скучно и от скуки он может неделю не спать.

После выписки из госпиталя мы стали дружить семьями, ходить друг к другу в гости. Каждый раз он не забывал читать мантры про мои «нельзя». Главное «нельзя», конечно, – гулять по минным полям и попадать под бомбёжку. Через несколько месяцев я, чисто для того, чтобы проверить, что он снова меня не обманывает, начал совершать по вечерам пробежки по минному полю. И подорвался. Правда, это уже было не такое прямое попадание или болевой порог после того раза у меня изменился. В госпиталь я приполз сам. Три дня в реанимации, месяц в общей палате – в строй. Потом ещё через полгода зацепило гранатой. Быстро доставили, месяц в общей – в строй. Заклинания про «нельзя» мне вешали над изголовьем и зачитывали везде при моём появлении. Не доходило. Вера во всесилие майора заставляла не верить в реальность. А потом я сам стал майором, а майор-хирург стал подполковником и всё-таки уехал на повышение.

Снова взрыв. Контуженного, сдали гражданским эскулапам. Они долго изучали меня и не могли сопоставить то, что видят перед собой, с тем, что записано в медицинской книжке. Единодушный вердикт: «Такой панкреатит! Это невозможно! Вас не должно было быть уже лет 5 назад!» На теле ни единого рубца, а что там внутри, сразу не разберёшь. Но лечить взялись. Общая палата на 10 человек. Одна медсестричка на этаж. Этого нет, сего нет, то кончилось. Оттуда сбежал сам через 3 недели. Самостоятельно зализывать раны казалось проще и эффективнее, чем лечиться в таких условиях. Но бегать по минным полям не прекратил.

Конечно, я не настоящий сапёр. Но любая бутылка с алкоголем ничем не отличается от гранаты. Никогда не знаешь, когда и где рванёт. И с завидной регулярностью, раз в год, я возвращался туда же, откуда так стремился поскорее удрать. Прошло ещё 5 лет. И вдруг после очередного взрыва внутри, после проведенного лечения, после выписки понял, что облегчения то и не наступило. Боли нет, но и организм не работает. Всё. Резервы кончились. Запас прочности растрачен на нелепую физкультуру.

Остановился в своих забегах и огляделся. Вокруг оплавленные воронки от собственных и чужих подрывов. Напоминают отколотые донышки от коньячных, водочных, винных и пивных бутылок. Над какими-то воронками холмики насыпаны. Там друзья. В бывших воронках бывшие друзья. Кого не успели довезти, кому не выпало попасть к своему счастливому майору. А кто рванул на поле сразу после выписки, и вторая мина оказалась последней. Скромные надгробия из сплющенных банок джин-тоника. Холмиков много, уже столько же, сколько пустых воронок на маршруте моих личных забегов. Капитаны, майоры, подполковники. Уже вечные. Следующего взрыва я могу опять не услышать? Полыхнёт белым — и всё, холмик?

Умирать не страшно. В процессе нет такого чувства. При внезапной кончине бывает ужас. Особенно у молодых. Животный ужас организма, который не хочет, чтобы всё кончилось. Ужас и паника блокируют всё остальное. Бывает боль. Которая так ужасна, что тоже не оставляет места таким мелочам, как страх. Но перед самым концом всегда наступает полный штиль, своеобразный «глаз урагана». Когда перескакиваешь болевой порог, когда примиряешься с неизбежным и отступает ужас. И там опять нет страха, а есть покой, умиротворённость, четкость мысли, верность оценок, подведение итогов и раздача долгов. И взгляд, наполненный любовью.

Я не стану полковником. Сапёр не может ошибаться бесконечно, и я уже не хочу даже подходить к минным полям. Но я живым вышел в отставку. Теперь я знаю ответ на вопрос хирурга, я понял, что он хотел тогда от меня услышать: «Я хочу жить!»

Иллюстрация: www.aif.by

  • Реально хорошо.

    Голосовать - 0 | +4 +
    Александр Фукс
    2.2.2013 в 15:10
  • Короче Фукса не сскажешь.

    Но по сути Александр прав.

    Сложная штука жизнь, однако.

    Разные люди, разные судьбы.

    Голосовать - 0 | +3 +
    скептик
    3.2.2013 в 02:34
  • Задумка неплохая. Но вот что отличает журналистику от прозы — частое отсутствие задумки. То есть какие-то стремления есть, но механически конструировать не хочется. Потому что это сразу становится видно и не очень интересно. Отсюда все вытекающие недостатки — язык не рождает эмоции, непережитые детали раздражают, общее впечатление рушится. Перетонит — это опоясывающая боль, нестерпимая порой без наркотиков. Но чтобы кости выворачивались наружу костным мозгом — какая-то запредельная красота. Ну и капельницы не ставят во все артерии и вены, их знаете сколько много. Очень важна точность в деталях. Знание их. Иначе вся чудесная задумка обрушится и не сработает.

    Голосовать - -1 | 0 +
    Новиков
    6.2.2013 в 19:36
    • Честно говоря, я не знаю, почему кто то разглядел в этом литературу. Я в свойственной мне и в повседневной жизни манере изъясняться попытался сказать, что бухать нехорошо. «Смесь Диогена с Эзопом», как я это сам для себя определяю. Уханье из бочки. Неразборчиво, непонятно о чём и для кого. Кто то даже просит покороче. А Барышеву, наоборот, коротко не нравится.

      Больше всего меня удивил один простой вопрос, недавно заданный рецензентом, который в целом рассказ хвалил: "А есть ли здесь что то автобиографичное? ". Здесь, как и везде, пишу только то, что знаю. И про кости мозгом наружу — тоже.

      Голосовать - 0 | +2 +
      6.2.2013 в 20:26
      Автор поста
  • Ну да, ну да. Но в таком случае проще было бы плакат нарисовать. «Пьянствубой» какой-нибудь.

    Голосовать - -2 | +1 +
    Новиков
    7.2.2013 в 08:39
    • В том то и дело, что воевать не хочется. Бессмысленно это. Победа весьма условна, а побеждённым всё равно. В плен кого то можно взять и закодировать, но в чьём окопе он потом окажется — непонятно.

      Голосовать - 0 | +2 +
      9.2.2013 в 08:36
      Автор поста

Для того, чтобы высказать свое мнение, регистрация не требуется.
Но, по желанию, вы можете зарегистрироваться или или войти на сайт
через свой профиль в социальных сетях:

  • Ваше имя *
  • E-mail
  • Сайт
  • Текст мнения *



Мы в соцсетях
Лучшие