Истории на открытках

Ладошка чесалась с утра. Думала, к деньгам, а  тут вдруг рухнуло на меня целое богатство. Андель-андель, как некогда говорили при крайнем удивлении на станции Кочкома: пачка открыток начала прошлого века, писанных моими предками.

Мама их так запросто из комода достала: «Посмотри, может, тебе пригодится…» А то нет! Сто лет назад люди отличались от нас, нынешних, наличием бессмертной души. Хотя Бог к тому времени уже умер, об этом на весь свет объявил Ницше. Умер он, конечно, не окончательно, а просто официально отказался от человека, и вот осиротевшее дитя побрело восвояси по пустынным полям, размышляя, а как же теперь жить-то. А никак. Вслед за Богом вскорости скончался и человек, превратившись в простое говорящее тело. Но некоторым душам все-таки удалось прорваться к нам из своего далека ворохом слов, написанных бисерным почерком на открытках. Слова были живыми, за ними еще стояли вера, воля и страсть, и теперь я выполняю роль хранительницы бесценных посланий, отправленных миру сто лет назад.  Может быть, эта пачка открыток – немой крик о помощи, последнее свидетельство чьего-то бытия. Поэтому я хочу рассказать несколько историй, которые поведали мне открытки.

История первая. Кемская

 

На этой открытке изображена жеманная барышня в шляпе, украшенной ромашками. Барышня сидит на скамейке под деревом, а нежную ручку ее прижимает к сердцу галантный кавалер… Открытка была отправлена из Сороки (нынешнего Беломорска) в Кемь 22 декабря 1911 года Аленой Ивановной Костиной. Костина – девичья фамилия моей мамы. Однако в 1911 году у нее не могло быть взрослой сестры, хотя дед мой Иван Федорович был трижды женат. Двух жен похоронил, а третьей была моя бабушка Настя, на которой он женился уже в двадцатых. Следовательно, это переписка дедовой двоюродной родни.

 

Николай Иванович,

Поздравляю я тебя, Вася и Устина с высокоторжественным праздником Рождества Христова. и желаем в радости и веселии встретить. и провести и всего наилучшего в жизни. крестной пиши. на новый год Петр приезжал из деревни. Остаемся здоровы, Алена Ивановна Костина

 

Обилие лишних точек и отсутствие заглавных букв выдают то обстоятельство, что в грамоте Алена Ивановна была не сильна. Наверное, корпела она над этой открыткой целый вечер, в компании Васи и Устины, втроем подбирали нужные слова и замысловатые обороты. Керосиновая лампа чадила, вечер прогорал незаметно… Закончили за полночь, поскольку дата в письме переправлена с 21 на 22.

А вот очень интересное послание, отправленное в Кемь из Парижа 5 ноября 1919 года, причем на английском языке:

 

Теплый привет тебе и твоей семье.

 

И неразборчиво – подпись. И адрес весьма неразборчиво, четкие только почтовые штемпели. «Привет тебе» – кому? В 1919 году в Кеми стоял английский полк, почтовая служба при этом работала исправно, но как эта открытка могла попасть в сундук моей бабушки Насти, откуда перекочевала в мамин комод?

 

Рассказывали мне, что в 1919 году в бабу Настю, тогда еще в девицу Настаху, влюбился английский интервент. Баба Настя была девушка статная, длинноногая, сильная – не в пример изнеженным английским леди, которые красотой никогда не славились. Вот и запал на нее супостат. «Я к колодцу иду, а он, ирод,  уже поджидает…» –  в этом и состояло ухаживание проклятого интервента и вся их неслучившаяся любовь. Ну, не мог этот Джон объяснить простой русской девушке Насте, что он только по долгу службы интервент, а вообще-то хороший парень, у которого в Англии осталось родовое гнездо с камином и  небольшим парком, английским, естественно, в котором кусты растут по линеечке, не то что здесь – сам черт ногу сломит, и что в Париже у него есть хороший друг... Поедем, Настаха, в Париж. Гляди, как там красиво: вот, у меня открытка есть. Нравится? Бери, она твоя, я тебе еще принесу… Не принесет. Потому что  вскорости англичане убьют Настахиного брата Фаддея, который воевал за Советы, полчерепа ему саблей снесут. И Настаха сама обмоет его мертвого в бане и будет до смерти своей вспоминать: «Я его мою, а костоцьки у него в голове тоненькие…» И Джон тоже погибнет от случайной пули. Вот в этом и состоит ужас истории, что родится человек  в чопорной английской семье, воспитывается по всем правилам этикета, честно выполняет свой долг перед Родиной, а умирать ему приходится в заснеженных просторах чужой полудикой страны, где щи хлебают деревянными ложками. А простого парня, который эти щи хлебает да на гармошке играть горазд, убьют англичане, которых он прежде не видал никогда и даже не представлял себе, где находится эта Англия… Но, может, теперь эти люди наконец успокоятся, когда я поведаю миру их историю и скажу, что никто из них не виноват в том, что сто лет назад мир перемешался, как будто кто-то кашу разворочал в котле деревянной ложкой. Настаха вскоре выйдет замуж за вдовца из деревни Парандово, потом они переедут «к югу» на станцию Кочкома…

 

А вот из Кеми пишут 30 апреля 1914 году, причем по-фински:

Привет с Севера. Спасибо за последнее. Привет всем домашним. Артур

На этой открытке изображен заход солнца на Белом море и надпись: Kemi. По стилю и каллиграфическому почерку понятно, что Артур – человек образованный, открытку выслал из вежливости, поскольку принято было благодарить хозяев за теплый прием… Но кто из моей родни мог прочесть письмецо по-фински, ежели Алена Ивановна и по-русски писала с трудом? И тут я разглядела еще один полустертый штампик в уголке открытки: Карихаара. А Карихаара – это местечко в финской Лапландии, значит, и Kemi – это финский город Кеми. А писал Артур в городок Лиикола, который стоит на реке Вуоксе в Южной Финляндии. Кто такой Артур из Карихаара, я, похоже, никогда и не узнаю.

 

Однако теперь начинается вторая история. Финская

Недалеко от этой самой Лииколы в местечке Итольёла жила себе учительница Манди Манкки, и ей 16 марта 1918 года пришла из Финляндии открытка с такой картинкой: барышня в зеленом пальто с собачкой на санях спускается с горки, аж искры летят из-под полозьев! А сообщает эта открытка следующее:

Сестрица!

Самое теплое спасибо за твое письмо. Приезжай домой, хотя бы просто на огонек, давно пора. Обязательно напиши о своем приезде, я кого-нибудь пошлю на станцию. Сама-то прийти не могу, так что смотри не заблудись… Я не стану перечислять, кто тут есть у нас из Итольёлы, из Йоенсуу тоже есть, но, полагаю, ты их не знаешь. Надеюсь, мы встретимся. Если у тебя есть какие-нибудь книжки, привези почитать!

 

Март 1918 года – разгар гражданской войны в Финляндии. Независимость страны уже признана Россией, но государственная граница еще открыта. И вот два письма, адресованных в Лиикола, каким-то образом окажутся в русской Карелии. А это значит, что две сестры никогда не встретятся. Потому что учительница Манди Манкки уйдет в Россию, спасаясь от белого террора и, возможно, симпатизируя красным, прихватив в узелок только самое ценное: несколько книжек и пачку писем. Ничего более ценного у Манди попросту не было. Потом она подарит несколько открыток квартирной хозяйке, у которой некоторое время будет обитать, пробавляясь уроками математики, потому что цифры не знают языковых различий, а учиться считать приходится всем. Через много лет, перед самой войной, моя тетя Маша, мамина сестра, поступит в Ленинградский театральный техникум и там познакомится с дочкой этой самой хозяйки, у которой некогда квартировала Манди Манкки. У девочек тогда было принято обмениваться открытками или дарить их в знак дружбы. Так открытки учительницы Манди Манкки попадут к моей тете Маше, и она привезет их домой на станцию Кочкома. Самой Манди Манкки к тому времени уже не будет в живых. Ее арестуют как финскую шпионку, и она умрет в заключении. И вот еще в чем состоит ужас истории, что был человек шпионом или нет, для него принципиальной разницы нет: грезы сотрудников НКВД становятся реальностью, объективируются в томах уголовного дела, и – финал известен. Но поскольку учительница Манди Манкки так и не поверит в смерть Бога, душа ее будет вечно кататься с горы на санках  в виртуальном пространстве  небытия, а маленькая собачка, прижавшись к ее коленкам, отчаянно лаять в попытке преодолеть метафизический ветер. Так что это не такая уж грустная история.

После смерти Бога жить стало намного страшней, а уж умирать и подавно. Девочки, которые обменивались открытками, наверняка были в курсе, что Бога теперь нет, значит, надо жить, пока живется, потому что потом распахнется люк в небытие, черный квадрат, в который турбулентная тяга рано или поздно вынесет каждого. Вместе с Богом мир покинула подлинная красота, ведь так называется только то, что пребывает в запредельности, в небесном невидимом граде. Заглянуть в него можно только через икону – окошко, прорезанное в инобытие, но вот это окошко захлопнулось, и зыбкая тень красоты осталась только на открытках. В некотором смысле они подменили собой иконки, а бытие превратилось в прозябанье среди дождя, колхозных угодий и новостей, которые выплевывала черная тарелка радио.

 

И тут начинается третья история. Грузинская

Открытка, выпущенная в Тифлисе, наверняка попала в Кочкому с солдатами срочной службы, расквартированными в воинской части в непосредственной близости от станции. Причем неоднократно передаривалась. На открытке помещена репродукция из Метехи — музея искусств социалистической республики Грузия: молодой грузин нежно держит за подбородок юную девушку: на меня гляди, поняла?! Какой-то солдатик-грузин подарил открытку девушке Рае, а та в свою очередь – другу Боре 29 июня 1936 года, обозначив свое к нему отношение: «На память Боре от Раи Игнашовой». Боря, выходит, эту открытку еще кому-нибудь передарил, потому что дарственная надпись зачеркнута, а снизу дописано: «На добрую долгую память тебе, дорогая подруга Нюра. Память эта от Нюси. 23.12.1937 г. в школе на втором уроке, на русском».


Нюру я знаю. Это вторая сестра моей мамы, тетя Аня, которая через пять лет уйдет на фронт и будет в составе зенитной батареи сбивать фашистские самолеты. А пока ей только двенадцать лет, она учится в кочкомской восьмилетке, знать не зная о том, что случилось в ее великой стране в уходящем 37-м году. Конечно, куда-то пропало несколько учителей и пяток соседей, сторож на станции появился новый, значит, так оно и должно быть. У нас несправедливо не сажают. Великий грузин нежно, но твердо держит за подбородок страну советов: «На меня гляди, поняла?! Рыпнешься – пожалеешь». Да и какой товарищ Сталин грузин? Он русский марксист, ленинец…

 

Грузин на этой открытке повлиет на жизненный выбор моей тети Ани. После войны она выйдет замуж за дядю Феликса, которого в Кочкоме все будут принимать за грузина: горбоносый, кудрявый, поджарый. Он действительно похож на молодого грузина с открытки, хотя на самом деле Феликс – еврей. Последнее обстоятельство в Кочкоме вообще не имело никакого значения, про антисемитизм там не слыхали, да и самого известного еврея Христа у нас на Севере давно почитали за своего. Об этом даже писали в газете «Вытегорская коммуна» в 1919 году: «Да здравствует русский мужик Христос!» Я не шучу, так начинается передовая, написанная главным редактором «Коммуны». Видно, долго шло к нам известие о смерти Бога… Дядя Феликс уйдет на фронт в восемнадцать лет и, раненый, вскоре попадет в плен к финнам. Благодаря этому обстоятельству останется жив: финны не расстреливали евреев.

 

Тетя Аня с дядей Феликсом до сих пор живы. И теперь, глядя на парочку с довоенной открытки, я могу легко пророчествовать: не бойтесь, все сложится для вас хорошо, вы переживете ХХ век. Так что это история со счастливым концом.

 

В начале прошлого века открытка называлась открытым письмом. А это значит, что его мог прочесть каждый, поэтому люди стеснялись писать безграмотно или выражаться непотребно –  упаси Господи опозориться на весь свет. Но как интересно с течением времени проявляется подлинная ценность вещей, она буквально выворачивается наизнанку! Ведь девушки со станции Кочкома коллекционировали открытки ради красивых картинок, аккуратно наклеивали их в альбом, поэтому  многие слова замазаны или размыты, как будто они намеренно уничтожали смыслы земного бытия современников. Ах, маленькие мойры, дочери Хроноса, в результате вам все-таки удалось перебросить эти открытки сквозь время мне, и теперь я сплетаю нити судьбы давно ушедших людей.

У меня есть еще пачка открыток моих петербургских бабушек. Но те были дореволюционные еще генеральши, их открытки написаны по-шведски и по-немецки, поэтому для меня они – тоже просто красивые картинки, молчаливо хранящие свои тайны.