Леди Бодун

Федор Мухин 17 Апрель 2013
Фото: http://fotki.yandex.ru

Я сегодня заплакал впервые после детства. В баре сказали: Леди Бодун умерла. Я и в бар-то этот стал ходить из-за нее. Не было дня, чтобы я пропустил. Утром просыпался и думал, как там она. Чем поправляется.

Она занимала мои мысли. Ее голос звучал в моей голове, зарифмовываясь с другими остро режущими слух звуками. Ее голос был скрипуч, развален изнутри, наполнен ржавчиной и сухостью, но каждый раз, как я слышал ее особое, находящееся за пределами нотного стана звуковое послание человечеству, я вырастал из любой скрюченности, процветал новыми цветами из старых корней. Я начинал жить. Ее такое привычное и такое логичное в тех декорациях воззвание: «Ну, что ты не жалеешь Леди, у Леди бодун» было как команда «Мотор!» для всей нашей мужской массовки. Она, может, и не была нашим режиссером. Но нашей хлопушкой, звуковым сигналом к жизни точно. Пока фраза не была произнесена, дня просто не было в календаре. Леди Бодун никогда не пропускала дней. Поэтому мы знали – в мире все спокойно, пока у Леди бодун – и она приходит разделить какофонию своей головы с нами, своими случайными слушателями ее внутреннего концерта.

Она была хороша в своей измятости. Будто подняла секунду назад голову с подушки и не отстроенными еще горловыми трубами осторожно дудит-интересуется: «А который час?».  Она не острила, не кокетничала, не носила красивой одежды. Я даже не припомню, что она вообще носила. Она была беловолосая или седая, трудно сказать при барном освещении, но волосы ее никогда не выглядели как-то в женской манере. Просто произраставший белый пушок начинал свое естественное движение от черепа куда-то к плечам и часто сбивался с пути, топорщился, увиливал не в ту сторону. Ее прическа была логическим продолжением ее бодуна и очень ей шла.

У нее все было маленькое и детское: носик, синие глазки, ушки, даже маленькие, будто молочные зубки. Только голос выдавал чужака, старого пришельца в детском теле. И даже мятая кожа не могла дать подсказку, сколько же ей лет. В нашем баре всегда был полумрак. И мне она казалась не старше тридцати. Но мужики  говорили, что ей за пятьдесят и у нее недавно умер внук. Потянул на себя закипевший чайник, пока мама разговаривала по телефону. Но бармен сказал, что это неправда. У нее вообще никого нет. И замужем она не была.

Я любил просто сидеть с ней рядом. Она никогда не просила угостить ее, не болтала и не требовала, чтобы кто-то по соседству развлекал ее болтовней. Она умела молчать. Все, что требовалось от нее, говорилось только раз за вечер. Но заводящая нас фраза «У Леди бодун» была основой нашей маленькой философии. Мы общались между собой, даже показывали что-то лично ей. Она улыбалась своими детскими губами, будто немного помятыми анонимным поцелуем. И мы, как дети, были довольны, что наша молчаливая Леди Бодун развернулась от барной стойки куда-то вглубь событий.

Никто из нас ни разу с ней не спал. Не звал ее на свидание. Не приглашал на танец, когда в баре были вечеринки. Она просто была. И никого не трогала. Кроме своей фразы, она не беспокоила этот воздух ничем. И было так спокойно от ее безмолвного сидения на высоком стуле. Даже когда она напивалась, она умела держать осанку и сползать со стула по-детски юрко.

Я даже не слышал, чтобы кто-то с ней хоть раз разговорился. Бармен, который чаще других видел ее лицо, не знал о ней ничего. И когда она умерла на цветочной клумбе у бара и полицейские пришли опрашивать всех нас, мы даже не поняли вопроса:

— Вы знали Анну М.?

Анна. И хозяину бара даже назвали ее возраст. Но он не стал афишировать, сколько же лет было нашей Леди Бодун. Он заплакал прямо в тот момент, когда следователь стал рыться у себя в кармане в поисках звонящего телефона.

Мы даже не подозревали, насколько любили Леди Бодун. Конечно, в баре было много других женщин: моложе, красивее, разговорчивее. Мы спаивали их и спали с ними, забывая наутро их имена. Но Леди Бодун была одна. Она была нашей музой, нашим центром, нашим смыслом, отправной точкой каждого вечера. И когда она умерла, плакали все. Не потому, что нас роднил бодун, а потому, что в ней было признание каждого из нас. Увидев мужчину, Леди Бодун вся подавалась вперед, ему навстречу, даже если и не собиралась с ним заговорить. Она каждому давала понять: если что, я здесь. Как мы это все чувствовали, теперь уже не дознаться. Мы, возможно, этого и не осознавали. А когда ее не стало, мы осиротели без ее фразы и без ее податливого помятого молчания.

Умерла она после обеда в среду. Зачем-то придя в бар на три часа раньше обычных семи вечера, она поздоровалась с барменом и впервые ничего не сказала про бодун. Выпила воды и вышла на улицу. Прошла несколько шагов, опустилась на клумбу с блеклыми цветами и упала на бок. Гулявшие рядом финские туристы рассказали потом, что она упала так плавно, будто устала и прилегла поспать.

Когда мне горло сжало горькое месиво из слез, междометий, соплей и осеннего воздуха, я подумал, что же мы все не пытались узнать, отчего она так много пила. И умерла ведь, скорее всего, от алкоголизма, сгорела на рабочем месте, то есть у барной стойки. Мы знали ее минимум лет пять. И каждый день она напивалась в туман. Где она брала деньги, как добиралась пьяная домой? Был ли у нее дом? Умела ли она заполнять квитанции? Любила пить кофе по утрам? Или сперва опохмелялась? Кто теперь ответит на все эти вопросы, которые хочется задать, а уже некому. Когда она была жива, вопросы задавать не приходило в голову.

Почему мы так наплевательски относились к ней? Она отдала лучшее, что у нее было за эти годы: свой жизненный слоган, свой банзай. Бог весть, как он ей давался. Может, с трудом. Может, она все утро к нему готовилась и репетировала. А мы все воспринимали как должное.

И вот ее нет. А я стою и рыдаю, не в силах остановить этот фальцет, позорно вырывающийся из моего рта, не принявшего сегодня ни грамма. Наш ангел бодуна улетел, испарился. И мне даже не стыдно оплакивать ее у клумбы, где она вчера прилегла, чтобы обдать последним трудным дыханьем цветы, росу и последних в этом сезоне, чудом выживших улиток,  у которых никогда не бывает бодуна.