Интернет-журнал Республика Карелия

Недалеко от рая

Голосовать 0 | +59 +
Иллюстрация: Юрий Панцырев "Девушка с книгой", http://www.artlib.ru

Иллюстрация: Юрий Панцырев "Девушка с книгой", http://www.artlib.ru

(Отрывок из повести)

03.11.1927

Егерский батальон, исправдом, пожарная команда, артель ломовых извозчиков, столярная мастерская, спиртоводочный завод, лесозавод «Октябрьская революция»… Кто куда с книжками ходил в сумеречных буднях раннего ноября, а она, Машенька Мещерская, по средам носила книжки в столярку Онегзавода. Огромная сумка оттягивала плечо, ремень натирал даже через пальтишко, и на теле ее возле хрупкой шейки обретались багровые полосы, будто следы бичевых ударов. Их никто не видел под платьицем, а даже жаль немного: она была мученицей-книгоношей, которая каждое утро пускалась странствовать по известным адресам: Егерский батальон, исправдом… Исправдом вообще был каким-то страшным словом. Вовсе не потому, что это тюрьма. То есть тюрьма – очень даже неплохое слово, в ней при царе революционеры сидели. А  вот «исправдом» означал заведение для столь нехороших людей, что их действительно приходилось отгораживать до тех пор, пока они не выправятся. Не зря же исправдомом детей пугали: будешь так себя вести – попадешь в исправдом, туда тебе и дорожка. Нет, этим словом просто очень плохих ребят пугали. Непонятно только, как они могли появляться на свет при советской власти. Ладно там, кто при царе воспитывался, тех надо исправлять… Люди вообще  бывают дурными, потому что правды не знают. А правда – в книжках, надо просто уметь читать.

Вот в Егерском батальоне есть один читатель, очень обходительный человек, почти как Владимир Александрович, заведующий библиотекой, и такой же старый, опять жаль. Потому что этот читатель, майор Пейпонен, всякие красивые обороты знает вроде: милая барышня, не откажите в любезности, тут пары страниц недостает, вот досада… Книжки обстоятельно выбирает, и усы у него пушистые, цвета выгоревшей травы, аккуратно расчесанные. А то ведь иной раз придешь на спиртозавод, а там как вывалят землистые такие люди, будто в самом деле из глины вылепленные, сырые еще, зырят белесыми глазами… И Машеньке перед ними немного стыдно. Потому что они – пролетарии. Некоторые читать едва умеют, а все знают что-то такое, что ей неизвестно. Изначально знают, по природе своей, потому что пролетарии – самые передовые. Так Ленин сказал. Она ведь Ленина помнит, хотя не видела никогда. Ей всего пятнадцать лет было, когда он умер. Но это не важно. Потому что Ленина вообще мало кто видел, а все только читали. И сейчас точно так же читать книжки его можно, хотя он умер. И вообще он не до конца умер, не как обычные люди… Вон он гипсовый стоит в окне библиотеки, красными полотнами задрапирован, а вокруг головы лампочки  горят. Красота ненаглядная! А над ним большими фанерными буквами написано: 1917 – 1927. Это к юбилею Октября так библиотеку украсили.  И под аркой огромную, в сажень, модель книги Джона Рида поставили: «Десять дней, которые потрясли мир» и еще лозунг на фасаде растянули: «Книгами закрепим завоевания Октября». В столярной мастерской изготовили такие буквы и замечательную модель книги. За это тоже можно было уважать рабочих, что они умеют такие вещи делать, Машенька сама только читать умеет и пересказывать, что прочла. Железнодорожные рабочие вообще в тряпье одеты, угрюмые какие-то, говорят, зарплату им задерживают то и дело, а в столовой щи с лосиной вошью. Ну так хоть книжки берите почитать, это ж бесплатно, а они: книжками сыт не будешь. Зато пожарные веселые. Наверное, работа у них такая, что сиди и жди, пока загорится. Не каждый день ведь горит, слава богу, вот у них и время на книжки есть…

Шел снег. Крупитчатый, острый, ветер озлобленно швырял его в лицо. Машенька заслонялась уголком клетчатого платка, который ей не нравился совершенно, но в беретике далеко не уйдешь по такой погоде. Шею, потом, платок прикрывает, да и вообще важна внутренняя красота. А у нее она, наверное, есть. Конечно. В библиотечном училище на выпускном говорили, что Мария Мещерская – отличный товарищ, активный культармеец и воинствующий безбожник… А еще у нее густые русые волосы, стриженые по линейке, и блестят, когда она поворачивают голову. И глаза — серые, стальные, как вода в озере глубокой осенью, в ноябре. И вовсе не важно, что на ней штопаные шерстяные чулки. Кто сейчас обращает внимание на эти чулки, если всего через  три дня годовщина Великого Октября? Наверняка будет парад Егерского батальона, а на спортплощадке устроят конные выступления и показательные химические занятия со стрельбой и дымовой завесой… Здорово. И вообще, еще немного осталось потерпеть – и жизнь наладится. И тогда у нее в комоде будет целых три пары чулок, причем без дырок. Не для праздника, а на каждый день. Может ли такое случиться? Конечно, может. Ей ведь только восемнадцать лет. А вот пройдет еще лет десять... колоссально много времени, нет, это просто невозможно представить. Конечно, у нее обязательно будут толстые ноги, вот как у тети Гали, с округлыми гладкими коленками. Когда тетя Галя сидит, попивая чай, коленки играют под юбкой, как шары… Машенька невольно ощутила под пальто собственные худенькие ножки и подумала, что не стоит забивать голову глупостями, потому что книжки для рабочих столярной мастерской  гораздо важнее и что с прошлого раза там остается еще двое задолжников.

Она миновала четырехугольную площадь Свободы, застроенную по периметру двухэтажными зданиями и раскрывавшуюся на пойму реки и самое сердце города – громаду завода, внушавшую странный, почти суеверный страх. Машенька, конечно, понимала, что бояться совершенно нечего, потому что на заводе работают пролетарии. Правда, некоторые из них до сих пор так и не поняли, что на самом деле они лучшие люди, поэтому пьют водку и вообще прозябают в темноте, но это только потому, что по темноте именно они ничего и не понимают, а стоит им объяснить… Машеньке как-то поручили громкую читку газеты в литейном цехе, но голос у нее слабый, поэтому ей так и не удалось докричаться до трудящихся. А библиотекарь Георгий Федорович, который теперь проводит эти читки, говорит слишком витиевато, по-старорежимному, и рабочие наверняка ничего не постигают из того, что он пытается им объяснить.

Заморозок прихватил осеннюю грязь, стылая земля была уже чуть присыпана снегом. На пустыре, небрежно закиданном шлаком, возились агатовые галки, похожие на ожившие комья угля. Вокруг было неприглядно и поэтому тоже жутковато, но разве может быть вокруг завода красиво? Индустрия совсем не для красоты существует… Галка, неожиданно выпорхнув прямо у нее из-под ног, заорала истошно, будто ругаясь. Так отвратительно хрипло, широко разевая рот до красного зева, орут пьяные в дым женщины: дура-а-а, дура-а-а… И Машеньке показалось, что агатовая галка ругается на нее. Глупости! Галка – это ведь просто птица. Причем тут вообще птица, если там, впереди, завод, проходная, украшенная портиком с колоннами. Но ей нужно не на проходную, а во флигель, в столярку. Рабочие любят Горького, меньше – Толстого, кроме разве что плотника Винокура, этот читает все подряд без разбору. Виктора Гюго хорошо берут. Пару раз приходил инженер Игнатьев, спрашивал Ларису Рейснер и Сологуба, но этих книг в библиотеке не оказалось. Сологуба сейчас вообще чудно читать, хотя его недавно переиздали. Чудно в том смысле, что все эти гнусности остались в окаянном прошлом, зачем только их заново ворошить, как потухшие угли? Все эти мелкие страсти, мещанская пошлость, которая подспудно оседает в душе сусальной позолотой… Искусство должно открывать путь в прекрасное, которое, наверное, где-то осязаемо существует. Не здесь, понятно. Но где-то же оно есть! Машенька еще ни с кем не делилась сходными раздумьями, даже с заведующим библиотекой Владимиром Александровичем. А вдруг это все  глупости, досужие домыслы? Вдруг не существует ничего другого, кроме пустыря, заваленного черным шлаком, агатовых галок с красным зевом и злого крупитчатого снега, который колет лицо под напористым ветром? И все это знают и только делают вид, что в мире есть что-то еще другое. Вот бабушка покойная говорила, что истинная красота живет в раю, что есть там у бога какая-то особая обитель, в которой он держит эту красоту и позволяет ей просачиваться в мир только по каплям. Но если бога нет, выходит, и красоты этой не существует. Вот что обидно. А как же Ленин в окне библиотеки? Ведь это безусловно красиво…

–  Эй, книгоноша! Заплутала, я чаю… – густой насмешливый голос пробился сквозь напористый снег, и слесарь Винокур, похожий на светлокудрого чумазого черта,  неслышно подхватил ее сумку с книгами. Она не успела даже испугаться.

– Чего новенького на сей раз принесла?

–  Да вас разве удивишь? Ваш формуляр хоть на выставку помещай. Заведующий даже в годовой ответ велел внести плотника Винокура.

–  В го-довой от-чет?.. – Винокур как будто пробовал на вкус чужие библиотечные слова.

–  Да. Как лучшего читателя из рабочих.

–  Иди ты! – Винокур расхохотался. Смех его был раскатистым, щедрым и чем-то напоминал рассыпчатую пшенную кашу. – Заведывающий у вас мужик толковый, хотя из бывших. Винокур остановился возле дверей столярки и, легко перекинув сумку с книгами из руки в руку, произнес: – Слышь, девонька. Сумка у тебя тяжелая, а набита поди брошюрками про Маркса с Энгельсом…

–  Н-ну… да, – Машенька смешалась.

– Ты нам лучше Пушкина принеси в двойном экземпляре, все читать приятней. А то прошлый раз чего подсунула?

–  «Десятилетие революции и культуры»? – растерялась Машенька, прекрасно памятуя, как в прошлую среду рекомендовала почитать Луначарского. – Это же статья наркома!..

Винокур с усмешкой отмахнулся и, толкнув плечом тяжелую дверь столярки, придержал ее, чтобы Машенька могла проскользнуть внутрь. В мастерской облупившиеся темно-серые стены и пепельные комбинезоны рабочих создавали особый одноцветный мир, в котором, правда, замечательно пахло свежим деревом, а пол застилали желтые завитки стружек. Машенька как правило пристраивалась за столом под окном, до половины замазанным серой краской, и раскладывала свои книжки. До обеда оставалось еще десять минут – она по обыкновению пришла чуть загодя, но в столярке были чужие – кузнецы и литейщики с завода. В обрывках реплик Машенька различила «план по выработке» и «вот времечко наступило».

– Нефти нет, цеха три часа как без крови, – Винокур аккуратно водрузил сумку с книгами на стол. – Эх, малярам-то скоро морока: на улицах таблички замазывать!

– Это вы к чему? – не поняла Машенька.

– Будто не знаешь. Троцкого скоро на Соловки отправят, а сколько улиц Троцкого по стране! Вот и смекай, девонька…

– Но ведь даже Луначарский говорит, что Троцкий – вредный элемент…

– Ага. Троцкого партии не надо только до тех пор, покуда нет войны. А начнется война, так они ухватятся руками за Троцкого, без него трудновато будет!..

– Какая война? – Машенька даже забыла про книжки.

Винокур, поплевав на пальцы, перелистал «Социалистический катехизис», который только на днях прислали из Наробраза, и продолжил совершенно спокойно:

– Через месяц наступление со стороны Финляндии.

– А вы откуда знаете?

– Да у нас все только об этом и говорят.

– А вы зачем сплетни всякие слушаете? Как вам не стыдно? — Машенькин голосок раздался нежданно звонко, и тут же сотня колючих глаз вперилась в нее. И ей сразу сделалось неприятно, как будто они глядели  исключительно на ее штопаные чулки и худенькое пальтишко, полуприкрытое клетчатым платком. Ну и пусть! Приосанившись, она продолжила так же напористо-звонко: – А вы еще не хотите политические брошюры читать. Мол, напрасно я вам их приношу, да? А вы хоть знаете взгляды Троцкого?

– Мы знаем, девонька, – так же спокойно продолжил Винокур, не выпуская из рук «Социалистичекий катехизис», – что  в столовой за капусту с водой дерут с нашего брата 36 копеек. А рабочий за смену получает не больше рубля…

– Ага, – подхватил чернявый парень, которого Машенька раньше не видела. – А еще ходят по цехам уговаривают, чтоб мы не волновались из-за того, что жрать нечего.

– Кто?

– Да партийцы, – мотнув головой, чернявый убрал со лба упавшую прядь. Взгляд у него был острый, упрямый. – Ладно, есть у вас приключения?

– Что? – Машенька даже не сообразила, что он спрашивает о книжках.

– Майн Рид, например.

– Ой… – Машенька растерялась совершенно. Майн Рида еще никто не спрашивал из рабочих. Хотя Владимир Александрович рассказывал, что до революции в мужской семинарии, где он преподавал риторику, все только и читали Майн Рида. Как это – семинарист да Майн Рида не читал?..

– Ну так есть?

– Майн Рид  в библиотеке, конечно, есть. Если закажете, я в следующий раз принесу…

– Да я из механосборочного. В обед не больно-то набегаешься в столярку. Это сегодня мы стоим.

– А вы тогда в библиотеку приходите. Это же недалеко, на Пушкинской-8. И работаем мы до одиннадцати вечера.

– И как же вы потом ночью непроглядной домой бежите? Жутко поди.

– И ничего не жутко. Потом, я на Бородинской улице живу, рукой подать.

Машенька еще подумала, что парень говорит довольно складно, четко, не глотает окончания, как большинство местных, да и какие точно книжки ему нужны, объяснить умеет. Неужели культурная революция приносит свои плоды, и лет через десять все рабочие смогут так же складно изъясняться и, может быть, придется даже открыть на заводе курсы риторики. Действуют же такие при театральной труппе… Ой, а если правда война? И уже через месяц? Нет, глупости какие, она же все газеты читает. И Владимир Александрович наверняка бы знал, ведь тогда пришлось бы эвакуировать библиотеку. А вдруг завод уже готовят к эвакуации? Но зачем тогда библиотеке выделили деньги для украшения фасада?.. А возле кинотеатра «Триумф» висит афиша нового фильма «Октябрь». Вообще-то Машеньке больше нравится кино про любовь. Вот, прошлое воскресенье она посмотрела «Вашу знакомую» про то, как журналистка влюбилась в ответственного работника и голову из-за этого потеряла, ну, ее и уволили. А к работнику этим тем временем вернулась жена, и вот тогда наконец вскрылся истинный характер этого пошляка и эгоиста… Нет, если бы ожидалась война, в кино точно показывали бы не «Октябрь», а что-то другое. В конце концов Машенька решила, что спросит об этом у Пейпонена. В Егерском батальоне точно должны знать.

Снег не перестал. Когда она вернулась в библиотеку, полумгла уже замутила пространство, и праздничная иллюминация на фасаде библиотеки переливалась ликующе ярко. И бюст Ленина с электрическим нимбом над головой, вырезанный из мглы, приподнятый над копошащейся внизу жизнью, смотрел далеко за горизонт… И вдруг Машеньке подумалось, а что если статуи что-то видят, чувствуют? Вот гипс когда-то был гипсом, и никто его иначе не называл, кроме как гипсом. А теперь вдруг говорят: это Ленин. Но почему тогда это Ленин, если это тот же гипс? А что если мертвый Ленин парит над землей в поисках своего подобия, и, обнаружив, поселяется в нем? Но ведь таких бюстов наверняка наделали много, а Ленин всего один. Нет, это живой Ленин был один, а после смерти его стало как бы несколько, верней он может вселяться одновременно во множество статуй и быть везде, наблюдать, сочувствовать или гневаться. Впрочем, что толку гневаться, когда в гипсовом виде он ничего сделать не может. Да и гневаться ему на библиотеку вроде не за что. Еще не в каждой библиотеке есть  такая подборка стихов о Ленине… В гардеробе пахнуло теплом, книжной пылью и особым запахом старого дома, который происходит, может быть, от въевшегося в штукатурку дыхания его обителей, испарений горячего чая, пота, легкого душка уборной на первом этаже, крепкого табачного духа, который особенно резок в научном отделении – там сидит Марк Борисовича с неизбежной трубкой… Машенька сорвала с головы ненавистный клетчатый платок. Сейчас она выпьет чаю, расставит книжки по местам и попробует подобрать Майн Рида для этого чернявого, если он все-таки вознамерится прийти.

 

Полный текст повести можно прочесть в электронной библиотеке авторов на сайте НБ: http://avtor.karelia.ru/elbibl/zemojtelite/nedaleko_ot_raja.pdf

  • Необычно... Крайне необычно...

    П.С. Внизу девятой страницы, в отчестве, надо убрать окончание.

    Голосовать - 0 | +9 +
  • А у меня бессонница случилась. Проснулся — посреди ночи компьютер работает... Так и прочитал всю повесть.

    И ведь действительно, когда я уже монтировщиком в Национальном театре работал, не было видно никого за окном.

    Пойду теперь спать.

    Думать о том, как там будет, Недалеко от рая...

    Голосовать - 0 | +9 +
  • Хорошая повесть, а комментариев почти нет. Читатели растерялись и не знают, что можно сказать о хорошем. Привыкли в темах Фукса собачиться.Имхо, испортил он вкус читателям Республики.

    А повесть написана на том же уровне, что и «Судьба Шарля Лонсевиля» Паустовского. Весьма достойно!

    Голосовать - 0 | +11 +
    16.5.2013 в 07:59
  • Историческая повесть? История сегодня делается в Питкяранте. Завтрашняя Карелия в очередной раз оказалась несостоятельной. Впрочем, к предложенному рассказу о несостоятельности Карелии вчерашней факты сегодняшнего банкротства, наверное, имеют довольно слабое отношение (а факты банкротства вчерашнего — к сегодняшнему?). В любом случае, исторические повествования всегда имеют своего читателя, это понятно: люди с годами меняются мало, редко; реже даже, чем носки (шерстяные и с дыркой — у меня такие до сих пор).

    Точность (по меньшей мере убедительность) деталей составляет одно из профессиональных достоинств текста. Воссозданной атмосфере конца 20-х годов хочется верить, она осязаема настолько, что порой становится трудно дышать. Густой, плотной вязки, линейный (что находит своё психологическое объяснение в интеллектуальной и эстетической девственности милой Даздрапермы) текст обволакивает, и ты вязнешь в канве, как студентки Кембриджа до недавнего времени вязли в конфитюре... наш-то пролетарский конфитюр погуще будет.

    Чтобы оценить повесть, нужно читать повесть. Насколько представленный здесь отрывок выражает характерные черты и может служить «зеркальцем» повести в целом, мне трудно судить. Это не рассказ. Повесть, роман, вообще крупные формы зачастую начинаются с крыши, и затем уже растут в направлении фундамента, по образному определению М. Павича. Насколько это весёлое замечание справедливо в отношении повести Яны Жемойтелите? Мне импонирует в данном случае то, что автор не играет с читателем в интеллектуальные игры (см. Павич), а неожиданно не по-женски жёстко тащит его через скудное воздухом пространство эпохи. Дышится в тексте действительно тяжело, мне во всякос случае дышалось-читалось именно так: через силу. Если вся повесть такова же, то от читателя потребуется известное усилие, чтобы пройти всю дорогу, до конца. Утешает то, что в конце (это всем известно) ожидает рай, он недалеко, и он такой же недалёкий, как и мы, если верим в него сами и убеждаем в том же других.

    Голосовать - -11 | +2 +
    Андрей Тюков
    16.5.2013 в 14:15
    • Как раз-таки по женски, как нельзя по женски и тащит, мне кажется.... Нам, да и вам так не протащить.

      Голосовать - -1 | +8 +
      Сергей Маркелов
      16.5.2013 в 20:23
  • Хорошая, крепкая русская проза....

    У меня к этому тексту не претензия, а небольшое профессиональное замечание. Необходимо, на мой взгляд, не меняя ни слова, изменить ГРАФИКУ абзацев. Тюков уже отметил, что в тексте «тяжело дышать», как в 30-е годы. Тект подается с нескольких проэкций — внутренний монолог героини — восприятие её со стороны — взгляд автора — ретроспектива ---- и т.д. Ритм изложения скачет с точки на субъект.... И что бы читатели не было в тягость сам процесс чтения, изменить только ритм абзацев. Например (я режу по-живому, не меняя ни слова), —

    «Заморозок прихватил осеннюю грязь, стылая земля была уже чуть присыпана снегом.

    На пустыре, небрежно закиданном шлаком, возились агатовые галки, похожие на ожившие комья угля.

    Вокруг было неприглядно и поэтому тоже жутковато, но разве может быть вокруг завода красиво? Индустрия совсем не для красоты существует…

    Галка, неожиданно выпорхнув прямо у нее из-под ног, заорала истошно, будто ругаясь. Так отвратительно хрипло, широко разевая рот до красного зева, орут пьяные в дым женщины: дура-а-а, дура-а-а…

    И Машеньке показалось, что агатовая галка ругается на нее.

    Глупости!

    Галка – это ведь просто птица. Причем тут вообще птица, если там, впереди, завод, проходная, украшенная портиком с колоннами. Но ей нужно не на проходную, а во флигель, в столярку.

    Рабочие любят Горького, меньше – Толстого, кроме разве что плотника Винокура, этот читает все подряд без разбору. Виктора Гюго хорошо берут. Пару раз приходил инженер Игнатьев, спрашивал Ларису Рейснер и Сологуба, но этих книг в библиотеке не оказалось.

    Сологуба сейчас вообще чудно читать, хотя его недавно переиздали. Чудно в том смысле, что все эти гнусности остались в окаянном прошлом, зачем только их заново ворошить, как потухшие угли? Все эти мелкие страсти, мещанская пошлость, которая подспудно оседает в душе сусальной позолотой… Искусство должно открывать путь в прекрасное, которое, наверное, где-то осязаемо существует.

    Не здесь, понятно.

    Но где-то же оно есть!

    Машенька еще ни с кем не делилась сходными раздумьями, даже с заведующим библиотекой Владимиром Александровичем.

    А вдруг это все глупости, досужие домыслы?

    Вдруг не существует ничего другого, кроме пустыря, заваленного черным шлаком, агатовых галок с красным зевом и злого крупитчатого снега, который колет лицо под напористым ветром?

    И все это знают и только делают вид, что в мире есть что-то еще другое. Вот бабушка покойная говорила, что истинная красота живет в раю, что есть там у бога какая-то особая обитель, в которой он держит эту красоту и позволяет ей просачиваться в мир только по каплям.

    Но если бога нет, выходит, и красоты этой не существует. Вот что обидно.

    А как же Ленин в окне библиотеки?

    Ведь это безусловно красиво…»

    Голосовать - -3 | +15 +
    • У Яны все это в одном абзаце, я разбил его на 17 кусков-мазков кистью, и сразу же у читателя прибавилось дыхания на сам процесс чтения-восприятия. Сравните....

      Более того, узловые мысли автора стали объемнее.

      Только от графики абзацев.

      Голосовать - -3 | +13 +
      • А что, по-моему, резонно. И сразу упругость появилась, как будто даже ритм шагов чувствуешь... Великая это вещь — организация текста! Абзац!

        Только, по-моему, это уже не Яна Жемойтелите.

        Голосовать - -7 | +3 +
        Андрей Тюков
        16.5.2013 в 18:52
        • По мне — так нет ни какой резонности ни резать ни разбивать. Сюжет затягивает и «ГРАФИКА» прекрасно ему соответствует. 1997 год оставляет чувство недосказанности. И в принципе это неплохо. Неплохо когда текст заставляет задуматься.

          Голосовать - 0 | +7 +
  • Я, думаю, не зря душа Егора возле ворот рая обитает. Он же был вор не только телом, но и душой. Будет через эти ворота чего — нибудь таскать. Может яблоки. А иначе не будет ему райского наслаждения.:)

    Голосовать - 0 | +9 +
    16.5.2013 в 19:12
  • Вот и перебрался Григорий Борисович в вечность, поближе к раю. Не знаю есть ли там проза, может безмолвие только, но глина точно есть. Будет ему там чем заняться и успокоить свою душу...

    Голосовать - 0 | +4 +
    18.5.2013 в 08:51
  • А ведь это были, видимо, последние слова Гриши Салтупа, потому что в 18 с чем-то его телефон уже молчал... Янка, ведь к тебе с последним словом обращался. Вся жизнь промелькнула, в том числе и ваша свадьба. И то, как он не раз помогал мне, когда я обращалась с просьбой прочитать текст, у него был нестандартный мозг, я мало к кому обращалась за помощью, а к нему обращалась, потому что подсказывал новый поворот, в тех же пьесах, сценариях. На прошлой неделе встретились на улице, зашли в скверик, покурили, поговорили первый раз о здоровье. И я еще спросила: куда ты дел свою знаменитую шляпу? (В какой-то морской фуражке уже ходил). Янка, прости что я здесь про Гришку пишу, просто так важны последние слова, а он с ними обратился к тебе. Я совершенно раздавлена этой ужасной новостью.

    Голосовать - 0 | +11 +
    Раиса Мустонен
    18.5.2013 в 11:37

Для того, чтобы высказать свое мнение, регистрация не требуется.
Но, по желанию, вы можете зарегистрироваться или или войти на сайт
через свой профиль в социальных сетях:

  • Ваше имя *
  • E-mail
  • Сайт
  • Текст мнения *



Мы в соцсетях
Лучшие