Руки опускаются

Детство уходит в подворотни. Простой ответ на вопрос из песни. В нашем маленьком городе к детству легко можно зайти в гости, пообщаться со старыми знакомыми. Они сидят там пять лет, десять — пока ты проходишь мимо, растешь, меняешь стрижку, пробуешь «наго маки» и думаешь, куда поехать в отпуск. Они как будто замерли в одной позе и ждут, когда ты придешь и спросишь: «Ну че, как?» Но обычно ты не приходишь и не спрашиваешь. Неудобно как-то. По сравнению с тобой в их жизни стабильность и законсервированная размеренность. А тебе, оказывается, даже рассказать не о чем.

Пубертатное прошлое в провинциальном городе напрыгивает на тебя из-за угла. От него пахнет плесенью, клубничным «Алко» и сигаретами «Норд стар» в мягкой пачке. У тебя в жизни проходит десять лет, а у знакомых крутых пацанов из дворовой компании — неделя. Они бродят в тех же районах, сидят на тех же скамейках, а на коленях у них — твоя копия десятилетней давности. Только марка пива в руках меняется — все-таки двадцать первый век.

Был у нас в школьной тусовке мальчик-астматик, которого звали то ли Кирилл, то ли Максим, не важно. Все называли его Ежиком. Он вразвалочку ходил по району в штанах с двумя полосками, черной кожанке и футболке с надписью «Smells Like Teen Spirit». Совсем не ругался матом, только много курил и всегда держал в одном ухе наушник с «Нирваной» — погружал в анабиоз мозг. Он учил нас с подружками пить через затяг, сдавливать сонную артерию шарфом, дышать двадцать раз и падать в обморок, красть маленькие открытки с тупыми четверостишиями из канцелярских магазинов. Зачем? По приколу.

На днях встречаю его в «школьном» районе на одной из скамеек. В тех же штанах, кожанке и с бутылкой в руках. Только футболка другая — с черепушкой, «Нирвана», наверное,  нынче не в моде. Вдруг просыпается что-то такое удивленное и пубертатное, которое просит подойти, взять парня за отвороты куртки, тряхнуть несколько раз и проорать: «Какого черта ты тут сидишь?!»

Пока иду и смотрю на него, обрастаю десятилетним налетом: на ногах появляются ботинки на платформе из китайского кожзама, кофта-подделка с «D&G» на груди, черные тени под брови. Сажусь рядом. «Ну че, как?». «Ништяк» — убийственный ответ. Руки от него опускаются.

Говорит, что жизнь у него «то тут, то там». Грузчик, столяр, автомеханик. Сидит тут в ожидании нашего бывшего общего знакомого — хотят вместе прошвырнуться по району. Да и рассказать ему о себе вроде как нечего. А мне? Когда на ногу падает стул, ты злишься не на себя — слона в посудной лавке, а на стул. И тут я злюсь на Ежика. С чистыми и добрыми глазами. Он живет сегодняшним днем, сидит на этой чертовой скамейке и раз в пятилетку меняет марку пива. Я со своим необъятно богатым внутренним миром рядом выгляжу жалко. Тем более потому что считаю себя лучше. За последнее еще и стыдно ко всему прочему.

Он достает из кармана маленький белый ингалятор, отработанным жестом вставляет  в рот, вдыхает. И меня в этот момент снова уносит на десять лет назад. В один из подъездов местных пятиэтажек, где мы с бывшими друзьями познавали радости взрослой жизни. Откачивали товарища, который вдохнуть не мог, метались руками по карманам его куртки, просовывали ингалятор (не удивлюсь, если тот же самый) ему между зубов и отчаянно жали на кнопку. А потом ржали вместе, запивая панику из «полторухи» и били Ежика по спине, крича, что он, сволочь, напугал нас до смерти. Тогда мы все были живы. А он — живее всех нас, вместе взятых.

Теперь, кажется, из нас двоих жив только он. На полпути застревают все глупые советы и вопросы. Хорошо человеку, а ты волновался. Даже не волновался, а хотел свое превосходство задокументировать. Мол, как так, Ежик, жизнь у тебя сложилась, что ты дальше этой скамейки не продвинулся? А вот я...

«А в целом, — перебивает он твои мысли, — жизнь налаживается».

Напоследок курим вместе, собираюсь уходить. Ежик предлагает мне заходить почаще — в этот двор или в соседний, где «все наши». У них, кстати, тоже все хорошо. Улыбаешься через силу и, конечно, обещаешь. Зайти лет через десять.