«Шизофрения — слишком модная болезнь»

Любовь, шизофрения и XXI век. Разговариваем с Вадимом Рудневым, автором «Энциклопедического словаря культуры XX века», интеллектуального бестселлера «Винни-Пух и философия обыденного языка», философом, лингвистом и культурологом.

Вадим Руднев — доктор филологических наук, профессор Гуманитарного института телевидения и радиовещания, главный научный сотрудник сектора «Языки культур» Российского института культурологии, в разное время работал ведущим редактором издательства «Гнозис», заместителем главного редактора «Художественного журнала», ответственным секретарем философского журнала «Логос», ведущим научным сотрудником фонда «Прагматика культуры». Был научным консультантом и соведущим телевизионной программы «Черный квадрат».

В Петрозаводской консерватории Вадим Петрович провел три семинара, где беседовал со слушателями о Христе, различиях четырех Евангелий, идее предательства Иуды, о философе Людвиге Витгенштейне и личности Бетховена, который, по мнению лектора, вовсе не был безумным. Тема безумия, к слову, рассматривается во многих текстах Вадима Руднева. Как эксперт в этой области Вадим Петрович нередко выступает перед камерами.

Петрозаводск у Вадима Руднева связан, в первую очередь, памятью об отце – Петре Александровиче Рудневе,  прекрасном литературоведе и преподавателе.

— Как вы оказались в Петрозаводске?

— Мой отец приехал сюда в 1973 году. Из Тарту. Он работал с Лотманом на одной кафедре, а потом отношения у них не сложились, и отец  уехали в глухую провинцию, в Стерлитамак. Там ему было очень тяжело. Дело чуть не дошло до тюрьмы за приверженность отца к структурализму. Именно тогда профессор Иосиф Михайлович Гин позвал отца в Петрозаводск. Я был в 9 классе, город мне очень понравился. Отец водил меня в консерваторию, где я и познакомился с людьми, остающимися до сих пор моими друзьями. Потом Петрозаводск стал отправной точкой в моих занятиях наукой. Я считаю этот город своей второй родиной. Не был здесь 10 лет. Нынешний приезд,  с одной стороны, — радость, а с другой – очень большое усилие.

— С чем связано это усилие?

— Усилие связано с тем, что я вообще мало путешествую.

— Я знаю, что вы не только культуролог, философ и лингвист, но и психотерапевт с дипломом. Судя по вашим книгам и теперь вот по лекциям, исследование культуры невозможно без исследования самого человека. Это так?

— Я могу сказать, что, возможно, у меня будет своя лаборатория по изучению человека XXI века. Это уже закрепленное название.

— Что вы будете делать?

— У меня есть интервью «Я не верю в XXI век». Дело в том, что я – исследователь XX века. У меня есть книга «Энциклопедический словарь культуры XX века».  И только совсем недавно я поверил, что XXI век наступил. Прошло сто лет с наступления XX века. «По набережной легендарной Приближался не календарный, Настоящий двадцатый век». Это «Поэма без героя» Ахматовой. XX век наступил перед первой мировой войной. Что произошло сейчас, не знаю. Просто я это четко почувствовал – привык прислушиваться к своим внутренним импульсам. Я почувствовал, что он наступил и что я буду его изучать.

— Чем отличен человек XXI века?

— Прежде всего тем, что он не шизофреник.

— По вашей логике, это плохо. 

— Да, это минус. Шизофрению, конечно, изучать интереснее. Но это все равно что играть на балалайке: легко, приятно, но надоедает. Шизофрению можно изучать сколько угодно лет, но скоро и ее научатся лечить. А болезнь Альцгеймера, например, нет. То, что подлежит сейчас изучению – Альцгеймер. А не то, что модно. Шизофрения – слишком модная болезнь. Сейчас говорить, что я шизофреник, все равно, что говорить: я гений.

— Посредством изучения человека можно лечить конкретные болезни?

— Я думаю, что если мои мечты сбудутся и появится лаборатория, где будет междисциплинарная группа, то я постараюсь сформулировать некие принципы, которые позволят сформировать то, что я называю интернет-психотерапия. Я убежден, что нынешний вариант общения с человеком или с группой людей останется, но останется для богатых. У человека, который, например, не хочет стареть или хочет избавиться от зависимостей каких-то, не всегда есть деньги на психоанализ. А на компьютер – всегда. Но что это будет? Какой будет человек?  Я думаю, в этой группе исследователей должны быть биологи, психотерапевты, физики и представители некой иной дисциплины. Не знаю, получится ли. Зависит и от того, наступил ли на самом деле XXI век.

— Какие могут быть сигналы, что он наступил?

— Наступает. Сигналы внутри меня. Если вы были на моей лекции, где мы говорили о Евангелии, то поймете меня. Время трех версий предательства Иуды прошло. Наступило время прямого высказывания. Это один раз уже было, называлось по Дмитрию Александровичу Пригову «новой искренностью». Но это прошло стороной. А то, что наступает сейчас, я назвал в своей  книге «новым трагизмом». Все мои лекции можно объединить идеей «нового трагизма».

— Мне кажется, вы берете на себя серьезную ответственность, выпуская сначала энциклопедический словарь культуры целого столетия, а теперь вот создавая лабораторию по изучению нового человека…  

— «Словарь культуры» был абсолютно безответственным проектом. Он делался только ради денег – я был без работы. Но когда я писал книгу про Винни-Пуха, то там накручивал, что хотел. А лаборатория – дело очень ответственное. Когда я работал у своего друга-бизнесмена – делал для него сайт, то говорил ему: «Если ты хочешь, чтобы что-то продвинулось, то ты должен понимать, как я живу и как мыслю». Он сказал: «Хорошо». И я сказал: «Это будет называться лаборатория по изучению человека XXI века». И это было очень серьезно. Мы работали с бессознательным.

— С бизнесменом?

— Да. Но он необычный бизнесмен. Он строит дома по уникальной технологии. Он читает мои книги.

— Вы всех обращаете в свою веру?

— Конечно.

— На лекции вы сказали, что дьявол – это тот, кто дал людям любовь. Поясните, пожалуйста.

— Что такое рай? Это когда ничего не происходит, нет времени. Ни в ту сторону, ни в эту. Ни в сторону распада, ни в сторону становления. И в этом смысле любовь бесполезна, потому что любовь нужна, чтобы что-то удержать. Дьявольский проект заключался в том, чтобы человеку было плохо. Это был плохой проект, жестокий. Когда человеку хорошо, ему никого не надо любить, ему вполне хватает самого себя. Любовь появляется в результате недостачи. А Бог выгнал людей из рая, потому что это была часть замысла. Пожили, а теперь давайте!

— А как понимать утверждение апостола Иоанна «Бог есть любовь»?

— Это другая любовь. Дьявол научил плотской. Есть такой концепт «Логика любви». Логика любви заключается в следующем: любовь обычная по определению включает в себя ненависть. Если ты кого-то любишь, то при необходимости будешь его ненавидеть. Потом можешь опять его полюбить. Такой пример приводила моя вторая жена: когда фашисты захотели изощренно помучить двух коммунистов – мужа и жену – они приковали их друг к другу. Они друг друга возненавидели. В жизни происходит примерно то же самое. Малогабаритные квартиры и прочее.

— Разница какая в дьявольской и божественной любви?

— А божественная – это любовь другая, без ненависти. Это просто так называется, но это совершенно другой аффект. Божественная любовь  никак не связана с чувством комфорта. Земная любовь не может так существовать. Если тебя распинают, а ты все равно говоришь, что любишь, значит, это уже божественное.

— Как, по-вашему, что будет в жизни и культуре в XXI веке? Есть ли жизнь за постмодернизмом? Сможем ли мы придумать что-то новое?

— Сможем. Для меня начало нового искусства – фильм «Малхолланд Драйв». С одной стороны, эстетика постмодернистская, но этика другая – все всерьез. Постмодернизм – это «Криминальное чтиво». Тарантино и Линч были вообще соперниками. И вот «Малхолланд Драйв» — первый фильм  XXI века, где есть «новый трагизм». В плане не выражения, а содержания. Там действительно все очень скверно, в постмодернизме так не бывает. Что такое постмодернизм? Это «Имя розы». Храм спалили и ничего, и ладно. А тут не так. И еще как симптоматичное произведение я рассматриваю фильм Владимира Мирзоева «Борис Годунов». Там Борис Годунов – это Ельцин, Самозванец – Путин и все как бы… ля-ля. Но там есть серьезная сторона, которая выбивается. Новый трагизм – это трагизм, не исключающий комизма.

— Это и не новость.

— Я согласен. Мне так и говорят. Вот у Кафки тоже все страшно, а они смеялись. Значит, еще не готов на это ответить. Название есть, нужно придумать все остальное. Я этот аффект ощущаю. Я приехал в Петрозаводск – это новый трагизм. У меня болит живот. У меня депрессия. (А это все правда) У меня застопорилась работа: я начал одну книгу, а потом – другую, потом – третью. Я не знаю, что мне делать. И я понял, что в Москве я не найду ответа. И я приехал в Петрозаводск, хотя это было очень непросто.

— Говорят, что если тебе плохо, бесполезно уезжать куда-то…

— Если процесс неглубокий, то терапия, связанная со сменой климата, местоположения очень показана. Иначе можно ложиться в больницу. Почему Онегин поехал куда-то? Охота к перемене мест. Хандра у него была.

— Как доктора спрошу. Почему не лечится депрессия, душевное страдание? Или на этом что-то главное держится?

— Да, конечно, держится. Потому что в депрессию человек попадает в двух случаях: когда у него происходит утрата значимого объекта (смерть или уход). Второе, когда он исчерпывает свои физиологические возможности. Наступает так называемое нейромедиаторное истощение. Когда человек слишком много работает, как бы стачиваются нейромедиаторы. И чтобы их пополнить, нужна депрессия, когда человек отказывается от активности. Если ты много писал – я о себе – просто нужно лечь поудобнее и начать что-то читать. Все психотерапевты говорят, что депрессия – это накопление. Депрессии не надо бояться.

— Лечить её нужно?

— Это проблема выбора. Как бессонница. Одни считают, что лучше день не поспать, а потом выспаться. Другие предпочитают принять снотворное.

— Снами вы тоже занимаетесь?

— Да.

— В них заключен важный смысл для жизни?

— Дело в том, что здесь я тоже нахожусь только на старте. Я считаю, что тысячелетняя практика толкования сновидений неправильная. Сновидения толковать нельзя, потому что их не существует. Мы подменяем одно другим. Когда мы говорим: «Мне приснилось то-то» и начинаем толковать, то мы говорим совсем не о том, что приснилось на самом деле. Что приснилось, семиотически не определено. Оно вне плана выражения.

— Есть идея, что можно иметь вторую параллельную жизнь во сне. Как вам это нравится?

— Я считаю, что это постмодернизм. Тут сразу приходит в голову «Хазарский словарь» Павича. С его ловцами снов. Я думаю, что это мода позапрошлого века. Жить надо в реальности. У меня одно из самых больших потрясений этого года заключалось в том, что я понял, что реальность существует.

— Фраза, симпатичная для журналиста.

— Для философа она очень не симпатичная. Сказать, что реальность существует, все равно, что назвать лучшей книгой по философии «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина. Это очень революционная фраза.

— Вы же сами писали про реальность, что она опосредована человеческим языком, а мир вокруг человека таков, каким его язык выражает. У вас книжка есть «Реальность как ошибка»…

— Да, я писал, но сейчас пришел к тому, что это неправда. Ну и что.

— У вас есть текст «Метафизика футбола».  Очень остроумный, по-моему. Футбол вы связываете с  ритуальной жертвой сексуального характера. Футболисты на вас не жаловались?

— Нет, они все довольны. Они все в это поверили. Это была передача Гордона, мы там собирались вчетвером – Саша Гордон, Алексей Плуцер-Сарно (главный в группе «Война»), художник Лейдерман. И мы долго беседовали и поняли, что все так и есть. В этой парадигме аналитической.

— А как понимать бокс?

— Я никогда не думал об этом. Футбол – особая игра. Игра на уровне государств. Это даже не игра…

— А вы сами играете?

— Нет.

— В шахматы, например?

— Нет. Не люблю. Мне не нравится играть. Я в жизни азартный.

— Такое детское свойство…

— Я не люблю детей.

— И себя вспоминать в детстве?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я отравлен психоанализом.