Тоскую. Люблю. Пью вино

Валерия Маркелова 15 Ноябрь 2012
Тоскую. Люблю. Пью вино

Жара

Было очень жарко. Хуже, чем в аду. Солнце, словно лимонное желе, растекалось по раскаленному небу. Дышать было почти нечем. Казалось, вместо воздуха выдыхаешь струю огня. Полный автобус потных драконов. Все изнемогали. А сидящий рядом ливанец умудрялся строить мне глазки. На нем была пестрая рубашка и от него невкусно пахло. Тело трещало по швам. Никогда еще в жизни я так не хотела добраться поскорее до пункта назначения. Ливанец сидел и чему-то улыбался. Мне безумно хотелось стукнуть по его блестящей влажной лысине, но вместо этого я отвернулась и попыталась уткнуться носом в окошко: не тут-то было — я резко откинулась назад, едва успев спасти свой нос от ожога. Ливанец громко засмеялся, а потом легонько коснулся моего колена. Ошпарило кипятком. Я невольно заорала по-русски: «Отвали, урод!» Почувствовав угрозу в голосе, он отнял руку, но улыбаться не перестал, а все пялился на мои голые ноги. Мне захотелось убить его прямо здесь, в автобусе, на потеху публике. Представьте, я бы не раскаялась. Наверное. Списала бы все на жару. И ведь оправдали бы! Я закрыла на минутку глаза и стала представлять себя в роли злобной убийцы. Как вдруг вновь ощутила его потную ладошку у себя на левом колене. Однажды я была на испанской корриде, и в память отчетливо врезался бешеный взгляд быка, несущегося на матадора. Так вот, тот бык тут же бы отбросил копыта, увидев мой взгляд, брошенный на ливанца. «Ноу проблем, ноу проблем, — испуганно заверещал дядька, -  вотер, онли вотер фо ю», — он протягивал мне бутылку с живительной влагой. Я отрицательно помотала головой, хотя была готова отдать полжизни за один-единственный глоток. Ну не могла же я взять воду у человека, которого минуту назад хотела убить! Закипавшая было злость стала  утихать. Как будто кто-то сжалился и решил убавить огонь на плите.

Спустя время ливанец осторожно поинтересовался: «А ю ок?». «Ес, ок, бат хот. Вери хот», — ответила я, и даже уже не так враждебно. Видимо, на этом его инглиш заканчивался, и он отчаянно залепетал на арабском. Естественно, я ничегошеньки не поняла, но он перестал меня раздражать.

Он всё говорил и говорил, что-то показывал на пальцах, тыкал на часы, в окошко, на меня и улыбался. В какой-то момент я словила себя на том, что тоже улыбаюсь. Широко и с удовольствием. Шипы потупели. Жара потихоньку спадала.

Можно было жить дальше...

Когда прошлое становится легендой

Сегодня совершенно случайно столкнулась с Люси. Она была задумчивой и очень красивой. И у нее на лбу было написано, как она рада меня видеть.

Когда-то именно Люси привила мне жажду к свежим эмоциям и острым ощущениям. Чему я, надо сказать, уже давно не рада. Ей двадцать пять, ее легкомысленность и любознательность не знают предела, она ранима, впечатлительна, принимает многое близко к сердцу и почти с каждым может найти общий язык. И в этом мы с ней  почти  близнецы. Наверное, единственное, что нас отличает, – это ее незнание чувства меры. Вернее, нежелание ощущать эту меру. Что мой авантюризм по сравнению с ее? Как говорится, робко смотрит в пол.

С Люси нас связывали не только дружеские отношения. Нам было по шестнадцать, и мы друг другу нравились. Тот самый возраст, когда мало что понимаешь, но всё хочешь попробовать. Даже ради эксперимента. Опыт лишним не бывает. Мы с каким-то безудержным азартом были вовлечены в нашу придуманную игру. Окружающие над нами лишь потешались, не воспринимая всерьез и думая, что мы дурачимся. А нам по большому счету было наплевать на мнение других. Главное, что было забавно, ново и весело. К тому же она потрясающе целовалась и никогда не проигрывала в карты. В общем, была девчонкой хоть куда.

Потом я влюбилась в друга брата, и наши с ней отношения сами собой сошли на нет. И с тех самых пор мое внимание привлекали исключительно мужчины. Не знаю, была ли я на самом деле увлечена Люси как женщиной, но почему-то рядом с ней я чувствовала непередаваемые приливы нежности и ласки. Меня влекло к ней и физически, и эмоционально. И как не хочется в этом признаваться, но она обладала магически огромным влиянием надо мной. Влиянием, которое больше никто и, надеюсь, уже никогда не сможет «использовать против» меня. Я готова была следовать за ней, как преданная собака, по пятам. И как у меня получилось «с неё соскочить», до сих пор трудно объяснить.

Прошлое — оно и в Африке прошлое. Его невозможно взять и зачеркнуть, отменить или легкой рукой стереть из памяти. Что было, то было. И только порой, за рюмкой портвейна, думаешь, а было ли оно вообще? Казалось бы, всё уже забыто, зарыто, похоронено, а тут — бац — и вдруг твои, никому сейчас не нужные воспоминания начинают возрастать в цене.

Она узнала меня первой. Подошла и молча обняла. Меня передернуло, как от разряда тока. И мне стало вдруг так стыдно за всё то, что было между нами. Но уже в следующую секунду мне стало вдвойне стыдно за эти трусливые мысли. Как бы мы ни относились друг к другу, но были все-таки подругами. Люси спасала меня  из таких передряг... из таких авантюр, что даже мыслишка о том, что я могу о чем-то жалеть, осквернила бы наше с ней знакомство. Но это ощущение брезгливости, омерзения, отвращения не покидало меня. И я ничего не могла с этим поделать. Одно только ее прикосновение к моей коже могло вызвать рвотный рефлекс. Она почувствовала это. Да любой бы почувствовал, глядя на мою сморщенную и скривленную физиономию. Ненавижу себя. Я бы точно стукнула, будь я на ее месте. А Люси деликатно улыбнулась: «Не буду задерживать тебя, милая, будет время – позвони» — и растаяла в вечерних сумерках.

Естественно, никаких номеров телефонов у нас нет. И я представляю, что она ощущала, тактично произнося эту вежливую фразу. А вы даже представить не можете, что ощущаю сейчас я.

Я поняла, что прошлое давно ушло, но и настоящее еще не появилось.

Одно утешение: шрамы не болят.

Потом

Познакомилась я сегодня с одним странным человеком. Назовем его Алексеем Эдуардовичем. Собственно, странен он был только своим незвучным именем, в остальном же полностью пленил мой разум. Думаю, на пару дней. Ведь всё так быстротечно. Как там в философии гедонизма лорда Генри: «Есть только здесь и сейчас, никаких потом»? Возможно.

Алексей Эдуардович полдня восхищался моей молодостью, о которой я почему-то вовсе даже не вспоминаю. Рассуждал о красоте, эмоциональных порывах, безрассудстве.

И убеждал меня в том, что я могу всё, ведь у меня есть две главные привилегии в жизни: красота и молодость. На что я вдруг с того ни с сего разревелась. Он грубо вытер слезы со щек костяшками пальцев, а затем очень нежно дотронулся до губ. «Ты не осознаешь того, что ты можешь. И поймешь это только тогда, когда почти себя потеряешь», – улыбнувшись, сказал Алексей Эдуардович. А затем заговорил о погоде, о том, как он ждет снега, Нового года и приезда его маленькой внучки Дашеньки.

Но я почти его не слышала, автоматически кивая головой и растягивая фальшивую улыбку на пол-лица. Мне было больно. Как будто кто-то со всей силы воткнул в сердце острый кинжал и проворачивал его внутри меня вновь и вновь, накручивая на клинок мои страхи, принципы и убеждения. И кровь сочилась, забрызгивая белую блузу, а сердце едва заметно пульсировало, замедляя свой ход.

И в тот момент мне так смертельно захотелось, чтобы было это «потом». Вот это «потом» трогательное, а это «потом» ласковое, вот это «потом» умиротворенное, а это «потом» безнадежное...

И так бы я и сидела, погружаясь во что-то вязкое, мягкое и теплое, если бы мои столь новые для меня ощущения не прервал Алексей Эдуардович. Видя мои смятение и тревогу, он резко оборвал наш «сеанс».

Я вскочила, уже на лету хватая пальто и перчатки, и, не попрощавшись, выпорхнула на улицу. Но стоило мне вырваться на воздух, как я почувствовала себя еще хуже, еще больнее, еще зависимее, еще несвободнее. Мне некуда было идти. И я слонялась по мокрым улицам города, пытаясь следовать своей тени, которая еле-еле отражалась в холодных темных лужах на асфальте.

Я шла домой, сама того не сознавая. Заученной дорогой. Прямо. Влево. Влево. Прямо. Направо. Повернув ключ в замочной скважине, я наконец очнулась. И первым делом взглянула на себя в зеркало. «Я решу всё сама. Без чьей-либо помощи. Я справлюсь», -  ухмыльнувшись своему отражению в гладкой поверхности, я перекрестилась.

И только тогда чья-то легкая рука вынула из сердца кинжал.

Sur ciel de...

По большому счету у женщины в жизни есть три выбора: семья, карьера или гордое, но дьявольски авантюрное одиночество. Не густо. Тут вам не до Ильи Муромца с камнем посреди дороги. И уж тем более не до «ускользающего» мира Альбера Камю.

Стать преданной супругой и добродетельной матерью многого стоит, в принципе как и независимой, успешной и амбициозной дамочкой, но знаете ли вы, насколько велика заслуга человека, который живет в одиночестве и безвестности?

Не знаете? Вот и я не знаю. Это я так, к слову. А после бутылки белого слова из меня льются нескончаемым потоком.

Разговаривала тут я с Сартром давеча. Посредством книжных страниц, конечно. Сделав пару глотков вина, я попыталась вступить с ним в спор. Он убеждал меня, что все мы заброшены в этот мир. Кем и зачем — не столь важно. Главное, что нас наделили свободой, не забыв при этом указать нам наше место, наделить  позицией, правами и обязанностями. Тоскуйте, беспокойтесь, страдайте! И осознавайте себе на здоровье свою свободу.

А вот мне просто хочется поехать в Париж, купить себе узкое черное платье, прогуляться по Монмартру, выпить чашку капуччино и выкурить пару длинных сигар. Да, чуть не забыла, насладиться удивительным голосом Пиаф, раздающимся почти из каждого парижского кафе...

А вы мне тут — свобода, выбор, смысл жизни...

Понимаю, если бы мне надо было вставать завтра в шесть часов утра, чтобы идти зарабатывать себе на кусок хлеба, я бы вряд ли сейчас упоенно беседовала с Жан-Полем и Альбером...

Но соглашусь с ними в одном: «Настоящая свобода начинается по ту сторону отчаяния».

Как говорится, не знаете, в чем смысл жизни? Попробуйте создать его сами.

Тоскую. Люблю. Пью вино.

Фото из личного архива Валерии Маркеловой