Условные истины

***

по утрам меня дворник гоняет из парка, где я сплю на сырых скамейках.

ни сочувствия, ни чувства такта – нагло в морду метлой.

просто ночью был пьян, груб, нахален, бежал за тобой в тумане по бесчувственным мостовым.

заливал в горло виски (так можно казаться живым. даже храбрым).

в подворотнях рвался, сиплым ором плевался.

и глушил. всё глушил.

через час я тебя простил. через два над собой смеялся.

пьяно чокался с кирпичами, пел, со стенами говорил:

«утверждает, что я молод и глуп. что устал, чтобы я шел к черту.

как бутылку пустую – вон!

разом выжжено, срезано, стерто».

кирпичи мне внимали, молча, пока я на них слезы лил.

«как же… как же… ведь люблю эту сволочь.

ведь любил».

 

***

 

закрытыми глазами мостовые целуются с памятью. пропитаны важностью, тремя ромашками, вазами.

мне видится дождь, взгляд усталый, прохожие мимо, виноградная гроздь, снежный вакуум, оклик в спину.

вдыхать, обрывая легкие, забыв про время и временно.

и пальцы. тонкие – тонкие. ты мимо прошел намеренно.

Тауэр в черных перьях, и запах вокзала мраморный. тележками нежно обкатанный поверх Боудики поверьями.

в тумане черные спины. глинтвейн пробивает нежностью, а сумасшествие — вечностью просушенной с Темзы глины.

в свете фонарном смажется, что осталось почти настоящим. в переулке. во сне. мне кажется, слышен шепот, о них говорящий.

звон метала о черную стену, до промозглого жуткий холод, трубки, ножницы, опиум, вены. засыпающий в мареве город.

снова мимо мосты и террасы. снова профиль знакомый туманный.

наслаждаюсь безумным обманом своей маленькой лондонской сказки.

 

***

 

мы никогда не встретились – поезда в разных направлениях,

свесившись из разных окон, в разном времени.

я была прислугой или герцогиней какой-нибудь,

а тебя рано выдали замуж или учили правильно ставить ногу в стремени,

чтобы не падать. или уметь отряхиваться после падений.

и города меня встречали другие, определенно не русские:

певичка в Мадриде или камеристка в Риме.

и мы друг другу хромосом не дарили, не дышали одним воздухом.

а может, я сидела на загаженной парижской улице, где ты мне подавала милостыню, или рассекала на майбахах арбаты деловая и простывшая,

а ты лет в десять сбежала из дома деревенского, опостылевшего.

и покорила столицу. а я тебе на спектакли носила букеты, читала буклеты с твоим именем,

не знала, что мы никогда не встречались и никакие жизни не выменяли.

судеб нет никаких – к черту. мы родились в разных веках.

я присягала королю, подсыпала яд любовникам, спала с кузинами,

а ты почему-то назвала дочь моим именем.

оно приглянулось тебе в газетной вырезке. да, и звали меня по-другому.

а остальному нет названия. когда-то в какой-то из жизней

нас вели в общих кандалах на плаху, я брала тебя за мизинец,

чтобы без сомнений и страха. и говорила, что мне не нужно условных истин,

никаких смыслов, подтекстов. только мольберт и кисти.

я бы нарисовала на нем очередную жизнь июля месяца,

где мы, очевидно, никогда не встретились.

 

***

 

в шарф закутавшись. испугавшись.

я – парусник между Невой и Онегой,

между серым туманом и мокрым снегом.

я – сброшенный январский пепел.

прожженный меланхолик-ветер

меня распродал по акции. на рельсовой людной станции.

в стране, что зовется избранной.

на деле – прогнившей.

я – изгнанный муравьиной братией с отточенной

программкой на жизнь с мно-го-то-чи-я-ми.

орлами двуглавыми.

за дело кроваво-правое.

за S, перечеркнутую двумя полосками, рвать глотки и купаться в лоске.

я – осужденный за подобие мысли среди вас. пью за ваш смысл,

примеряя его, как фартук на ужин, обед и на завтрак.

и тошноту пытаясь унять.

понять. принять. слышите?

как же вы до сих пор живы-то?

как же вы, черт возьми, дышите.

 

***

 

я пересчитывал твои косточки. аккуратно. подушечками пальцев,
на ватных ногах плелся до кухни. может ли в предчувствии казаться, что это в последний раз?
ловить взгляд расфокусированных, пьяных нежностью глаз,
сбиваться с ритма и шепотом, четко, как мантру, читать на ухо откровения.
ловить себя на мысли, что никому не видно, не слышно, кроме тебя.
и в этом тайном, тихом горении чувств жизнь бьет огненным ключом.
перекидывать ногу через бедро, шептаться, задевать плечом
и клясться, клясться. во всем, что будет и было.
и пить огромными глотками то, что есть.
пока шипит, ревет, клокочет, не остыло,
пока внутри — горнило. не потушить, не заглушить, не спрятать.
в тот последний день ты пах виски и мятой,
а косточек было тридцать шесть. или семь.
а потом потухло, завяло. серо. до банального просто
без тебя не дышать и не быть совсем.

Фото: из личного архива Натальи Митрофановой