Уже большая

Они все время ворчат и спорят. Указывают друг другу, что есть, как сесть, куда идти. В споре они порой даже забывают, что я сижу рядом и что они приехали повидать меня, а не выяснить, почему на ужин снова были макароны. Я смотрю на них с умилением и грустью. Кажется, еще лет десять назад они были другие. Я была другая.

-       Женя, Женя, ты в каком кафе, я забыла?! — смартфон мамы много  круче моего «филипса», но она всегда кричит в него так, будто это самая старая модель на пальчиковых батарейках.  — А мы можем туда войти, да?

-       Мама, ну конечно, можете, что за вопросы.

-       А папу пустят с пакетом? Папа в ЦСК напокупал опять какой-то ерунды.

-       Пустят папу с пакетом, пустят.

-       А я поесть там смогу?

-       МАМА. ЭТО — КАФЕ. ТЫ СМОЖЕШЬ ПОЕСТЬ. ДАЖЕ С ПАКЕТОМ, — я сдерживаюсь, правда.

 

Потом они начинают спорить, делая заказ. Мои предложения помочь отвергают. Мы, мол, что, сами еду выбрать не можем? И тут же начинается: «А этот супчик с чем? А это не дорого для этого супчика? А паста жирная? А хлеб принесут?» Мама заказывает апельсиновый сок, папа считает, что это неверный выбор: «Зачем апельсиновый? Бери вишневый, как я». Мама отбрыкивается, как может. Спорят. Официантка ждет. Я чувствую себя очень неловко и гаркаю, как в пионерлагере деткам: «Так! Каждый пьет тот сок, который считает нужным. В чужие тарелки не лезем. Один апельсиновый, один — вишневый». Потом, за едой, замечаю, как папа прикрывает руками футболку. Ему кажется, что сидеть в кафе в футболке некрасиво. Что нужен как минимум фрак. В прошлый свой приезд меня так же поразила мама: она не снимала пальто во вполне обычном бистро, потому что ей казалось, что ее свитер слишком простой. О времена, о нравы, не было клуба в нашей деревне! Долго объясняю папе, что здесь можно сидеть и вовсе без футболки. Вроде успокаивается. Ест.

И тут начинаются расспросы. Где была, чего в Европе видала. Говорю, что пиво вкусное. Морщится папа. В разные города на электричках ездили — морщится мама. Начинаю было про улиток и минеральную баню, но замолкаю. Они сидят такие маленькие, такие стеснительные, ничего в жизни толком не видавшие, и тут я буду им про то, как я в джакузи пятки расслабляла... Начинает покалывать нос. Я добрею. «Да что там, папа, в этой Европе... Все как у людей, только лучше. Расскажи лучше ты, как у тебя дела». И папа, посасывая вишневый, начинает рассказывать, как тяжело работать в жару. Как выдали новую форму, но она все равно не спасает, и сварка ее прожигает. Как он работал в праздники и чуть не упал в обморок от переутомления. Как лопаются сосуды в глазах от жары и как он все хуже видит. Мама подхватывает. У нее на даче цветут розы и еще какая-то растительность, которая ее очень радует, и из-за дачи у нее распухли от усталости руки и ноги. Вот она сейчас ко мне приехала, а завтра работа — и сразу дача потом. И она так устала, и столько денег нужно, чтобы купить насос, достроить дом... На фразе «достроить дом» папа перестает жевать и начинает пилить маму: «Вот дался тебе этот дом, далась тебе эта дача!» И они уходят от реальности, от меня, от еды с соком. А я ухожу в ноутбук — у меня личная жизнь в этот момент в скайпе рушится, но разве им с насосом есть до этого дело?

А потом мы приходим ко мне, и я слушаю, какой вкусный мед продают у нас во дворе. Как папа его весь скупает и как его узнает продавщица. Что покупатели в магазине мамы все сплошь — капитаны Очевидность. Когда на весь день погас свет, каждый заходил и спрашивал: «У вас что, света нет?» Они удивляются, что у меня большой чемодан. Зачем такой большой? Разве нельзя не везти одежду и косметику? Советуют теплее одеваться, не вникая в аргумент: «В Риге плюс 30». Потом мы ссоримся с мамой, потому что парфюм, который я привезла ей из Франции, «какой-то не такой». При том, что это уже третий «не такой» парфюм, и всякий раз она просит: «Привези какой-нибудь приятный». Они все, черт возьми, приятные, но все не такие. А потом мы выбираем кинотеатр, в который пойдем. Папа знает только «Калевалу», туда и хочет.

-       Папа, в «Калевале» сейчас ничего интересного нет. Но есть у нас новый, пятизальный кинотеатр. Там полно фильмов, можно выбрать.

-       А где это?

-       На Невском.

-       Я не знаю, где Невский, давайте в «Калевалу».

-       Невский недалеко от центра. В «Калевале» нет ничего хорошего сейчас...

-       Но «Калевала» же хороший кинотеатр! Как так нет?

 

А-а-а-а... убейте меня три раза. С горем пополам мы едем на Невский. Отправляю их в кино, сама остаюсь сидеть в кафешке рядом с кинозалом. Я злая. Я чувствую, как они меня раздражают. Как мне за них стыдно. И как горько. Вспоминаю, как мама однажды не снимала шапку, придя ко мне на работу, потому что не закрасила седые волосы. Как я ее в салон красоты привела, а она уселась на самый краешек дивана и стала затравленно как-то оглядываться... Как она всегда, открыв рот, слушает мои рассказы о поездках и вздыхает о том, что ей завидно. Как папа к моему приезду всегда готовит много всего вкусного и как в отдельную баночку перекладывает для меня свой драгоценный мед, «чтобы горло не болело». И как до сих пор ворчит на меня, что я без шарфа или перчаток. И злость проходит, и накатывает сопливая нежность.

Всегда ли они такими были? Может, пока я была маленькая, я просто не смотрела на них так свысока? Или, может, им грустно одним? Я ведь так редко их вижу... Выпорхнула из гнезда, и все меня где-то носит. А у них крылья под тяжестью жизни согнулись, и сложно за мной угнаться...

Так сложно порой сдержать раздражение на близких людей.  Когда ничего не успеваешь, не высыпаешься, когда в который раз влюбилась в козла, когда не знаешь, в каком городе стоит и лучше жить.  Когда просто хочется уткнуться в плечо, как в детстве, и долго плакать. Когда совсем не хочется признавать, понимать, что теперь все иначе. Что ты уже большая и на другой ступени жизни. Что теперь ты должна заботиться, слушать, разрешать споры, вникать и помогать. И терпеть. Как всю твою жизнь до этого момента терпели они.