Интернет-журнал Республика Карелия

Судьба – зеркало эпохи

Голосовать -16 | +19 +
Нарком просвещения КАССР (1936-1938) Филимонов Владимир Алексеевич. Фото: http://ipk.karelia.ru/

Нарком просвещения КАССР (1936-1938) Филимонов Владимир Алексеевич. Фото: http://ipk.karelia.ru/

После публикации на «Республике» статьи «Дело лингвистов» — заговор, которого не было»  в редакцию позвонил внук Владимира Алексеевича Филимонова, наркома просвещения КАССР с 1936 по 1938 год, также обвиненного в том «заговоре лингвистов».  Журналист «Республики» встретилась с родными Владимира Алексеевича. О судьбе этого удивительного человека стало известно чуть больше. «Чуть», потому что Владимир Филимонов не любил говорить о себе и перипетиях своей судьбы даже с близкими людьми. А судьба его, как, может быть, и многих его современников, была щедра на подъемы и свержения. Но у него, как у немногих, хватило мужества и терпения всё принять достойно. 

Владимир Алексеевич родился в Карелии 12 июля 1906 года в семье основателя знаменитой и дошедшей  до наших дней педагогической династии Алексея Андреевича Филимонова. Будучи сыном рабочего Александровского завода, Алексей Андреевич не стал продолжателем дела своего отца и получил образование в Петрозаводском городском училище. Окончив его в 1899 году, он продолжил обучение на педагогических курсах и с 1901 года работал учителем сельских школ Карелии. Алексей Андреевич любил музыку. Он играл на скрипке и руководил хорами учителей и учеников в школах, где работал. Это был начитанный и образованный человек. Одним из первых он начал организовывать в Карелии детские общественные новогодние ёлки. Своим же всем шестерым детям он привил любовь к искусству, литературе, обучению…

Его сын Владимир, как и другие дети в семье, не сомневался в выборе профессии. В 1928 году он окончил Русский педагогический техникум в Петрозаводске. Активно участвовал в общественной деятельности. Пройдя специальную подготовку, Владимир Алексеевич приступил к работе с глухонемыми детьми. Он стал единственным сурдопедагогом в Карелии. Только благодаря ему глухонемые дети республики получили тогда возможность учиться. Карьера Владимира Филимонова продвигалась стремительно, в том числе и благодаря его активной общественной работе и энергичности. Спустя несколько лет он был назначен директором одной из школ. Затем его пригласили на работу в Петрозаводское роно. Уже в 1933 году Владимир Алексеевич руководил гороно Петрозаводска. Ему было всего 27 лет.

Вспоминает племянница Владимира Филимонова, дочь его сестры Александры, заслуженный работник культуры России и Карелии, преподаватель Петрозаводского музыкального колледжа им. К. Раутио, основатель и руководитель детского ансамбля «Перегудки», член правления КРОО русской культуры «Русский Север» Виолетта Анатольевна Жукова:

«Когда дедушка (Алексей Андреевич Филимонов – прим. авт.) умер в 1924 году в Пряже, семья переехала в Петрозаводск в дом дедушкиного брата – Василия Андреевича. Это был маленький одноэтажный дом на нынешней улице Герцена. Там сейчас гастроном, напротив здания танцевального клуба «Ритм». Кстати, в этом маленьком деревянном здании «Ритма»  в то время располагалась католическая кирха.

Дедушку похоронили у самой стены Крестовоздвиженской церкви. К сожалению, мы до сих пор не можем найти где именно. Партийным взрослым и нам, комсомольцам, вход за церковную ограду тогда был заказан. Место могилы затерялось.

Дядя Володя и его сестра Валя поступили на школьное отделение Петрозаводского педтехникума, а моя мама — на дошкольное. Кстати, Валентина Алексеевна после открытия школы №30 в Петрозаводске как начала там работать, так оттуда и вышла на пенсию. Всю жизнь проработала учительницей начальных классов. А дядя Володя после окончания педтехникума сначала работал в Ладве с глухонемыми детьми, но надолго там не задержался. Его карьера пошла вверх, и он вернулся в Петрозаводск…»

Владимир Филимонов

Владимиру Алексеевичу Филимонову было всего 30 лет, когда он  возглавил Наркомат народного просвещения КАССР. Надо ли говорить, что он полностью отдавался своей работе? За два года его деятельности в должности наркома просвещения в Карелии состоялась первая Всекарельская лингвистическая конференция, начал публиковаться первый в республике ежемесячный литературно-художественный журнал «Карелия» на карельском языке, вышел киножурнал «Советская Карелия», при Наркомпросе КАССР был создан Институт усовершенствования учителей, в селе Ладва Прионежского района была открыта школа-детский дом для слепых детей, созданы условия и подготовлена документация для создания Карельской государственной филармонии и многое другое.

Новость о принятом решении создавать литературный карельский язык Владимир Алексеевич встретил с большим воодушевлением. Он стремился оказать возможную помощь и делал всё, зависящее от него, чтобы помочь карельским ученым-лингвистам. Когда в январе 1938 года ученые, работавшие над созданием литературных норм языка, сообщили ему о том, что уже собраны и готовы к согласованию правила правописания, он приложил максимум усилий к тому, чтобы Наркомпрос РСФСР утвердил их уже в феврале того же года. Владимир Алексеевич не скрывал радости, когда уже в марте удалось опубликовать списки терминов для учителей и переводчиков. Приступили к разработке карельской литературной письменности, и ощущение, что исторически важный этап для Карелии удастся реализовать и карельский народ сделает огромный шаг в своем развитии, не покидало…

«Дело лингвистов» перечеркнуло не только планы, но и жизнь многим, кого коснулось. Шестьдесят человек было арестовано по этому делу в Карелии. В Тверской области – 139. Владимир Алексеевич Филимонов был арестован в числе первых. Карелов обвинили в сотрудничестве с фашистскими кругами Финляндии, Карельским академическим обществом, в сговоре с финскими учеными по созданию карельского литературного языка, почти полностью копировавшего финский, и одновременно в «упрощении его до уровня первобытного»…

Филимонов провел, так же, как и другие невинно обвиненные, два года в Петрозаводской и Бутырской тюрьмах.

Все это время он находился в одиночной камере. Как он потом рассказал своей семье, от безумия его спасла обыкновенная мышь, которая почти каждую ночь сквозь дыру в углу камеры пробиралась к нему. Он оставлял ей еду из своего скудного пайка и, пока она ела, разговаривал с ней, чтобы не забыть человеческую речь, чтобы услышать собственный голос…

Личный листок по учету кадров Филимонова Владимира Алексеевича. Фото документов из семейного архива Филимоновых

Вспоминает сын Владимира Алексеевича Филимонова Юрий Владимирович:

«Отец был исключительно предан делу коммунистической партии, не терпел упреков в ее адрес ни от кого и сам никогда ничего порочащего партию не высказывал, несмотря на ту незаконную репрессию, которой подвергся в 1938 году. Он не любил НКВД и свой арест считал ошибкой партии, но не жаловался. С делами группы лиц из числа партийных работников и ученых Карельского филиала Академии наук КАССР, арестованных в 1938 году, я не сразу получил возможность ознакомиться, сделав соответствующий  запрос (дела хранились в Госархиве, архиве политических и общественных движений и архиве УФСБ РФ по РК). Первый запрос я сделал еще в 1970-е годы, когда служил в карельском КГБ, но мне тогда отказали по причине того, что часть лиц, которые вели это дело, еще были живы. Повторные запросы тоже не давали результата. И только в 1990-е годы, когда начался пересмотр дел политических репрессированных, я смог увидеть дело отца. В 1993 году я получил доступ ко всем пяти его томам. Помимо отца по этому делу проходили еще десятки людей.

Тогда, в середине 30-х годов ХХ века, по стране прокатилась волна создания письменности для бесписьменных народов. Их было немало. И карелы были в их числе. В Ленинграде был создан Институт языков под руководством профессора Бубриха. Тогда были созданы алфавиты и буквари для многих народностей, населявших советскую Россию. Руководили процессом партия и лично Сталин. В Карелию для оказания помощи и выполнения этой работы прибыла группа партийных и научных работников из Тверской области под руководством Смирнова Дмитрия Петровича, второго секретаря Карельского обкома ВКП(б). Отец же как нарком просвещения Карелии был обязан координировать и согласовывать работу. Он неоднократно бывал в Ленинграде, встречался с Бубрихом в Институте языков, делал доклады в Наробкоме. Он же возглавлял работу по изданию букваря и других учебников карельского языка. Активно и успешно проводил работу по подготовке преподавательских кадров для национальных школ и классов. Когда работа близилась к завершению, кому-то, вероятно, это пришлось не по нраву. Как это молодой нарком, не имеющий высшего образования, и вдруг будет иметь такой ощутимый исторический для Карелии успех. Нашлись люди в Карелии (их имена, естественно, в уголовном деле скрыты), учинившие донос в НКВД. Суть его состояла в том, что якобы во враждебных буржуазно-националистических целях (статья 58 – 10 УК РСФСР) группа во главе со Смирновым и Филимоновым подчинила разработку карельского литературного языка основе и правилам финской грамматики. В деле имеются записи такого содержания: «… в советский карельский язык пытались внести суффиксы и окончания буржуазного финского языка…» и прочие подобные вещи. Роль отца в процессе создания карельской письменности сводилась к чисто представительским функциям. Отец должен был лишь выполнять решения УК ВКП(б) и Наробкома. Что он и делал. Сегодня для меня странно, почему посчитали компетенцией органов НКВД решать чисто научные споры о лингвистических терминах. И что случилось бы с коммунистическими постулатами, даже если бы все карельское население заговорило бы на финском языке? Ведь мировой коммунистическое движение говорило чуть ли не на всех языках мира! Мало того,  незадолго до событий 1938 года те же большевики пытались осуществить здесь финнизацию карелов!..

Сфальсифицировать обвинение, сфабриковать его даже в отношении всего Наробкома в то время могло только НКВД, поставленное выше партии. Для этого в его структуре были созданы внесудебные органы – тройки НКВД (первый секретарь обкома, прокурор республики и председатель НКВД – основное лицо). Они были в состоянии исполнить любую репрессивную акцию по указанию сверху из НКВД ЦК ВКП(б). К счастью отца, в период нахождения его под следствием тройки НКВД, запятнавшие себя кровью миллионов невинных жертв репрессий, были отменены. Дело, по которому проходил отец, было передано в следственные органы, и 28 февраля 1940 года оно было прекращено за недоказанностью преступления, но отнюдь не за отсутствием состава преступления!

В мои задачи не входит анализ материалов уголовного дела. Скажу только, что на первых же допросах под физическим давлением и угрозами отец, как и другие проходившие по делу, признал свою «вину» во вредительской деятельности и давал показания на отдельных обвиняемых по этому же делу. Дух его был сломлен. Но отца спасло то, что вскоре он отказался от своих признательных показаний и занял твердую позицию о том, что «последовательно и неуклонно выполнял претворение в жизнь сталинской политики в области языкотворчества, поставленной задачи Карельского обкома». В результате именно поэтому его вину доказать не удалось, и он был выпущен в числе других проходивших по делу, но кто-то из фигурантов того дела был все же осужден…»

В 1940 году за недоказанностью обвинения всех проходивших по «делу лингвистов», кроме 2-го секретаря Карельского обкома ВКП(б), члена комиссии по созданию карельского литературного языка, тверского карела Дмитрия Петровича Смирнова, выпустили.

Виолетта Жукова

Вспоминает Виолетта Анатольевна Жукова:

«Я вам скажу:  молодость настолько эгоистична, что нам ничто не интересно, кроме своих собственных персон. А в советское время мы еще и были Фомы неверующие. У нас, коммунистов, был принцип – «весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…» Так новая история начиналась с нуля, прошлого не было. Это теперь архивы забиты людьми. Все восстанавливают свои родословные. Сколько вопросов я задала бы сейчас маме, бабушке!..

Я ничего никогда не спрашивала и у дяди Володи, а он ничего не рассказывал о том, что с ним происходило в тюрьме, так как они подписывали обязательство о неразглашении пережитого. Я теперь всем своим студентам говорю – спрашивайте своих бабушек, дедушек, всех родственников своих об истории семьи, записывайте, пока есть в живых те из них, кто еще помнит…

…За два года до своей смерти дядя Володя, и моя мама съездили в Святозеро, где дед учительствовал. Приехав, дядя Володя немного рассказал нам о том, что произошло в 1938 году. Два года он сидел в «тюремном замке», так тогда называлась эта тюрьма на Герцена, где сейчас СИЗО находится. В тюрьме его посадили в одиночку. Семья, конечно же, почти ничего не знала.

Мы тогда с моими родителями жили в Москве. После окончания дошкольного отделения Петрозаводского педтехникума мама была по распределению направлена на работу воспитателем в детский сад поморского села Нюхча. В 1932-м она поступила на дошкольный факультет Академии коммунистического воспитания имени Крупской, где и познакомилась с моим папой Анатолием Николаевичем Ходаревым. В 1936-м родители приехали работать в Петрозаводск – мама открывала здесь Петрозаводское дошкольное педучилище, а папа вместе с Ланговым, Кофьян, Ягор и другими коллегами — Дворец творчества детей и юношества в новом красивом здании на набережной. В войну оно было разрушено.

А в 1940-м мы снова жили в Москве, и к этому времени моя мама уже многое знала в ней. Она выяснила, что можно обратиться к всесоюзному старосте Калинину. К нему обращались за помощью в освобождении репрессированных. Наша бабушка и жена дяди Володи – тетя Муся (Мария Васильевна Хахаева в девичестве) приехали в Москву. Как им удалось попасть на этот прием к Калинину, я не знаю, мама не рассказывала. Но как это выглядело, говорила. Он вел прием в каком-то присутственном месте, сидел за кафедрой, а к нему тянулась длинная очередь людей. В руках у каждого был конверт с просьбой, и каждому давалось несколько минут, чтобы коротко изложить суть обращения. Мама произнесла  быстро все что было нужно, а бабушка и тетя Муся только плакали. Потом они вернулись в Петрозаводск и ждали. Но дядю Володю все не отпускали. Он потом говорил нам, что если бы не эта мышка, которая к нему в камеру прибегала, он точно с ума сошел бы в этой камере.

Как-то утром в 4 утра его попросили на выход с вещами (в тюрьму забирали тоже в 4 утра). Он подумал, что ведут на расстрел. Шел и ждал выстрела в затылок. Его привели в какую-то комнату, постригли и побрили (он был весь заросший). Дядя Володя говорил, что пока его стригли, он все смотрел на лежащую на столе опасную бритву. Думал, раз пулю в затылок не пустили, то, видимо, бритвой горло перережут. Но его отпустили. Он вышел на улицу и пошел тихонько. Дом был по этой же улице, отделяло всего, может, десяток домов. Но он разучился ходить. Мышцы атрофировались, и он садился на завалинку у каждого дома. Дошел до своего, взялся за кольцо (раньше кольца вешали на воротах вместо ручек)… Взялся он за кольцо, стукнул, а ворота не закрывали (его ждали ведь каждый день), они открылись, и он упал на деревянные мостки во дворе своего дома. Тут выбежала вся семья, кричали: «Володенька вернулся! Володюшка!»… Конечно, мне трудно вам передать, какая радость была в этот день в семье. Дядю Володю кормили, обнимали, «плакали да были» — как говорила наша бабушка…»

Почетная грамота Министерства местной промышленности РСФСР Филимонову Владимиру Алексеевичу. Фото документов из семейного архива Филимоновых

В 1940 году перед Владимиром Алексеевичем Филимоновым извинились и через некоторое время вновь пригласили на работу в Наркомат просвещения КАССР в качестве первого заместителя нового наркома. Все-таки опыт Филимонова дорогого стоил. Очевидно, им решили не разбрасываться. Не ошиблись. Несломленный, хотя и надломленный Владимир Алексеевич верой и правдой продолжил служить делу просвещения. Его награждали грамотами за отличную работу не раз. Все их копии до сих пор хранятся в домашнем архиве семьи. Подлинники документов Владимира Алексеевича Филимонова Виолетта Анатольевна Жукова передала в музей народного образования Карелии.

Когда началась Великая Отечественная война, на фронт Филимонова не пустили. Он так еще и не был реабилитирован в то время. Его назначили ответственным за эвакуацию учреждений культуры и образования. Эвакуировались жители Карелии через Пудож. В этой страшной переправе Владимир Алексеевич и его супруга потеряли своего маленького сына.

Вспоминает Виолетта Анатольевна Жукова:

«Дядя Володя на фронте не был. Он был членом Совета обороны, руководил эвакуацией из Петрозаводска. На одной из барж в Поволжье отправились его жена Муся и трехлетний сын Вовочка. Это были старые деревянные баржи. Укрыться от холода, переплывая Онего, было на них почти невозможно. Вовочка заболел по дороге. У него началась страшная ангина. На барже не было лекарств, не было врачей. Мальчик умер у Муси на руках… Нет слов, чтобы описать их горе. Муся похоронила сына на первой пристани – эвакопункте. А сама должна была плыть дальше по Волге. Ее остановка была на эвакопункте  в деревне Анненской на левом берегу Волги. Тетя Муся там работала учительницей, а дядя Володя был в военной столице Карелии Беломорске. В 1944 году, когда Петрозаводск  освободили от оккупантов, Владимир Алексеевич прислал вызов для семьи. Они вновь вернулись в Петрозаводск. Работали много и тяжело. Город и жизнь в нем надо было и восстанавливать, и развивать. В 1945 году у них родился сын – Юрий...»

Почетная грамота Верховного Совета Карело – Финской ССР Филимонову Владимиру Алексеевичу. Фото документов из семейного архива Филимоновых

5 января 1948 года Владимир Алексеевич Филимонов был избран председателем горисполкома Петрозаводска. Мэром карельской столицы он пробыл до 3 ноября 1949-го. Ему предстояло пережить еще один наговор на себя. На этот раз Владимира Алексеевича обвинили в том, что он получил  взятку за помощь в постановке на очередь на квартиру…

Вспоминает Юрий Владимирович Филимонов:

«Хочется сказать об одной очень яркой черте отцовской натуры. Он был очень скромным и бескорыстным человеком. Я никогда не слышал, чтобы он как-то восхвалял себя, давил на окружающих своим авторитетом, ставил себя выше других, хорошо и модно одевался. Нет. Он был человеком невысокого роста, худой, сосредоточенный и чаще серьезный. Одевался отец просто и аккуратно. Он носил пиджаки и любил носить военные френчи. Одежду часто отпаривал, обувь всегда была начищена.

Обстановка в нашем доме была самая простая – старые столы, стулья, табуретки. А ведь отец долгое время был председателем Промсовета, то есть в его подчинении были швейные и мебельные, обувщики и охотники, рыболовы… Используя свое служебное положение и многочисленные личные связ, он мог бы шикарно обставить квартиру, нашить себе и всем нам одежды и обуви, присмотреть загородный дом и так далее. Ничего подобного! В нашу квартиру он однажды достал две табуретки, и еще как-то раз мастер помог сделать нам два фанерных шкафа для одежды. Все.

Когда я узнал причину увольнения отца с должности мэра, я представил себе послевоенный город, почти полностью разрушенный. Возвращающимся жителям было негде жить. Жилье самое примитивное только начали строить. Что тогда творилось в горсовете! Толпы нуждающихся! Может быть, отец и пожалел кого-то. Материалов этого его дела мне в архиве общественно-политических движений Карелии так и не выдали, хотя материалы по другим людям в доступе.

После увольнения с должности мэра отец фактически добровольно, не оказывая никакого сопротивления, переехал с семьей из трехкомнатной, по тем временам считавшейся благоустроенной, квартиры  в «доме специалистов» в маленькую квартиру на улице Вытегорской с печным отоплением. Кроме нас – мамы, папы и меня, с нами жили бабушка – мамина мама и мамина сестра с сыном. Почему они не разъехались? Наверное, большой семьей было легче жить. Мамина сестра Вера Васильевна как вдова погибшего на фронте мужа имела льготы на получение жилья. Отец, будучи мэром, не устроил им квартиры, как и никому из своих родственников…»

Справка о реабилитации Филимонова Владимира Алексеевича как жертвы политических репрессий от 18 октября 1991 года. Фото документов из семейного архива Филимоновых

Вспоминает Виолетта Анатольевна Жукова:

«Его обвинили в том, что ему кто-то дал взятку – торт — за помощь в постановке в очередь на получение квартиры. По этой причине его сняли с должности председателя горисполкома. Он перенес это очень тяжело. У него и так уже было подорвано здоровье, но эта пощечина еще больше усугубила ситуацию. До конца своих дней он все время работал. Правда, уже в образование и просвещение так и не вернулся, хотя очень скучал по этой работе…»

Владимир Алексеевич Филимонов умер после перенесенного инфаркта в 1965 году, так и не дождавшись реабилитации по тому политическому «делу лингвистов». Ему было всего 59 лет. Владимира Алексеевича реабилитировали только в 1991 году…

P.S.:

Вспоминает Виолетта Анатольевна Жукова:

«Однажды бабушка получила письмо от Михаила Чехонина, сына своей сестры Елены и двоюродного брата дяди Володи, который после революции с родителями уехал в Америку. Он разыскивал членов семьи. Мама и бабушка спросили дядю Володю. что делать, можно ли отвечать на письмо. Он сказал: «Замолчите! Забудьте! Вы что, хотите, чтобы я снова оказался за решеткой?! И ладно я, но все вы! Я этого не могу допустить…».

Никто из нас Мише не ответил. Он продолжал искать, и в итоге ему ответила совершенно чужая женщина, наша однофамилица Зинаида Ивановна Филимонова. Как это получилось, я не знаю, но он ей написал в ответ такое письмо (оно вошло в книгу его стихов «Вернуться в Россию стихами!», опубликованных благодаря петрозаводскому педагогу Державинского лицея Софье Абрамовне Шапиро — она нашла стихи Миши в Интернете — он, оказывается, подписывался «поэт-эмигрант, город Петрозаводск»):

Михаил Чехонин. Фото из книги «Вернуться в Россию стихами!»

«Многоуважаемая Зинаида Ивановна! Премного вам благодарен за вашу необыкновенную любезность! Не только ответили (я, было, потерял всякую надежду), но и послали газету, карточки с видами дорогого моего Петрозаводска. Домов, конечно, я не знаю, но места узна, и душа моя опять полетела к этим местам, домой, к Онежскому озеру, в Соломенное, в Летний сад, на Пушкинскую и еще во многие незабываемые, милые мне места… С каким удовольствием я сейчас прошелся бы по Голиковке! Ведь я там родился, там отец с матерью родились, и все предки до Петра Великого. Кстати, где же памятник Петру? Я на мраморном постаменте, бывало, возился с товарищами. Существует ли он?..

… Одновременно с этим письмом я отправлю краткое послание в «Ленинскую правду». Попрошу редактора поместить объявление о розыске Печериных, Чехониных, Филимоновых… А когда прочел вашу статейку в книге о Пряжинском озере, так сейчас же подумал, что вы из моих Филимоновых. Их семья жила в селе Святозеро, что ведь совсем рядышком. В этом селе муж сестры моей мамы Алексей Филимонов учительствовал. Я там бывал. Помню хорошо, как ездили туда с мамой на Рождество. В кибитке, бывало, лежим с мамой закутанные в бабушкины платки, ямщик свистит, лошади ржут, волки воют, а вокруг лесище трещит от холода! Снег такой, что, кажется, никогда не растает! Какая чудесная, настоящая жизнь! Разве можно сравнить все это с Нью-Йорком, с бетонными громадами, улицами, вечно затхлыми от газолина?! Нет, тысячу раз нет!..

…Не смею больше писать, так как не знаю какую реакцию вообще произведет мое письмо. Надеюсь, вы не будете сердиться. Если я не найду своих родственников, быть может мы бы могли с вами переписываться?..»

Миша так и умер, не узнав, что в Петрозаводске живы его родные. Он оплакивал нас в своих стихах. Я каждый раз плачу, читая их:

— Знакомые песни я вновь узнаю.

Да, это моя сторона,

Вот только боюсь, что в домашнем краю

Никто не узнает меня.

Придут посмотреть заграничный костюм,

Да слов не найдется со мной

Я замолчу, спотыкаясь от дум

Усталый, нелепый, смешной…

— Привет!

Когда так мало остается лет,

А может быть не лет, а только дней,

То хочется последний свой привет

Сложить в стихах и срифмовать звучней.

Горячий свой привет стране родной

Последний, потому что жизнь прошла

Все что осталось от нее, пустой,

Так это — память прошлая – зола.

Да, трудно память оживить рукой

Уже и память обратилась в прах

И нет ни слов, ни музыки такой

Чтоб горечь сердца изложить в стихах…

… Но слов не будет, разве только стон

От мысли, что беззвучен этот стих

Привет – прощай и привет – поклон

Родной стране, где больше нет родных… (1956 год)

А мы есть! Понимаете, мы есть! Но мы не смели ему отвечать. Мы его вынуждены были отвергнуть, а он страдал и писал такие стихи! Родной человек нас искал, просил, а мы от него отказались… Вот его стихотворение «Родине». Послушайте, поймите, что было в душе человека:

— Ты со мною песни заводила

В самые ненастные года.

Днем была ты — яркое светило,

Ночью – путеводная звезда.

Много было прожито, немало

Было слез пролито за тебя,

Все, что в жизни сердце испытало,

Подарила мне твоя судьба…

Холод, старость наступает, видно,

Смерть идет — и смерть свою приму.

Только горько будет и обидно

Дни свои окончить одному.

Дай хоть слово, брось хоть взгляд как прежде,

О, согрей же стынущую кровь!

Ты моя последняя надежда

И моя последняя любовь… (1957 год)

У Миши не было детей, а жена умерла раньше него. Конечно, сейчас мы нашли бы его, но он уже умер… Как много пережито, как много потеряно…»

Нет мнений Добавить мнение?
Еще нет ни одного мнения.

Для того, чтобы высказать свое мнение, регистрация не требуется.
Но, по желанию, вы можете зарегистрироваться или или войти на сайт
через свой профиль в социальных сетях:

  • Ваше имя *
  • E-mail
  • Сайт
  • Текст мнения *



Мы в соцсетях
Лучшие